До Эллиота дошло не сразу.
— Каталог, простите? Я правильно расслышал?
Снаружи донеслись голоса. Корнелиус вернулся с кем-то еще. В этот миг Эллиот понял, что так оно и есть. Его заменили. Никакого разговора по душам. Никакого последнего предупреждения. Вон.
Надо было перезвонить Корнелиусу. Он и собирался, рано или поздно. Но когда он наконец нашел время, то обнаружил, что телефон сел. А зарядить его в доме не было никакой возможности.
С Корнелиусом был Лев Демичев. Ну конечно. Это Демичев позвал Савву Лескова. Должно быть, они дружили еще в Москве.
При виде Эллиота Корнелиус вспыхнул. Почти забавно было смотреть, с какой скоростью он меняет цвет, словно кто-то дернул за веревочку в его голове.
— Маркус. Ну, вот так сюрприз.
— Что происходит, Корнелиус? Меня нет на связи пару дней, и ты меня заменяешь?
Демичев поспешно схватил профессора Лескова под руку и повел в другой конец зала, заглушая неловкость потоком слов.
— Пару дней? Маркус, я неделю пытался дозвониться до тебя.
— Неделю? О чем ты?
Но неожиданно он засомневался. Сколько времени прошло после ужина у Корнелиуса? Он попытался сосчитать дни. Действительно, он потерял чувство времени. В доме Зои его режим подчинялся ритму исследований, необходимости поесть, отдохнуть, набрать дров для печей. Сейчас он понимал, что едва отличал сон от яви. Ему снились письма и люди, написавшие их. В часы бодрствования он воображал их, стоя перед большим венецианским окном и глядя на море и изменчивое небо. Они стали его миром, товарищами и проводниками. Он не знал, сколько это длилось.
— Я тебе говорил, Маркус. Мне была нужна сводка для министерства. В конце концов мне самому пришлось ее писать. Фредерик был крайне недоволен.
— Я забыл. Я работал, Корнелиус. Все это время я работал. Я даже раскопал для тебя новую картину. Вот она. Приблизительно 1935-й, масло и сусальное золото на дубе. Сюжет — летний дом рядом с деревней Игельсфорс. Хотя на обороте ты ничего этого не найдешь.
Глядя на картину, Корнелиус покраснел еще больше.
— Полагаю, мы сможем прийти к соглашению относительно комиссионных. Вознаграждение посредника или вроде того.
Он пытался оттеснить Эллиота к двери. Эллиот не поддавался.
— Ты не имеешь права. У нас был договор.
— Прости, Маркус, но ты не оставил мне выбора. Я просил написать сводку, но ты меня подвел. Мне было нужно подтверждение, что работа движется, но я ничего не получил. А потом ты вообще исчез. Похоже, ты не понимаешь, что…
— Не понимаю? По-твоему, он понимает?
Эллиот ткнул пальцем в сторону Лескова. Тот стоял перед «Актрисой», погруженный в беседу.
— Если кто и пользуется авторитетом в этой области, так это профессор Лесков. Нам очень повезло, что он согласился.
— Авторитетом? Издеваешься? Если у него такой авторитет — почему бы тебе не спросить, на кого он смотрит? Иди, спроси его. Кто изображен на картине?
— Ради бога, Маркус, какая разница?
— Ее зовут Хильдур Баклин. Она живет в доме престарелых в Сёдертелье. Я встречался с ней.
— Маркус, все это очень впечатляюще, но совсем не то, что нам нужно. — Лицо Корнелиуса мгновенно смягчилось в гримасу жалости. — Маркус, мы говорим не о Пикассо. И не о Рембрандте. Мы говорим о второстепенной художнице. И она навсегда останется второстепенной. Интересной, коллекционируемой. Может быть, даже модной, если все пойдет по плану. Но и только. Не более того. — Он положил руку Маркусу на плечо. — Бога ради, с чего ты решил, что она стоит всех этих… усилий? Что она для тебя значит?
Рука Корнелиуса лежала на плече мертвым грузом. Эллиот чувствовал, как она давит на него, опускает в темные, безнадежные глубины со всей силой неотвратимости. Зоя как-то спаслась из них тем утром в Ла-Марсе. Она нашла способ, и он здесь, в ее картинах. Он так считал. Но теперь уже не был в этом уверен. Искусство хрупкая штука, как сказал профессор Лесков. Возможно, он прав.
Что она для него значит? Может, и ничего. Может, в конце концов, и ничего.
Лесков шел к ним, разговаривая на ходу. Но Демичев не слушал. Его больше волновало, что собирается делать Эллиот.
Корнелиус уже держал его под руку и вел к двери.
— Послушай, просто передай нам то, что уже сделал, и мы сможем договориться. Я прослежу, чтобы тебе заплатили за труды. По-моему, все честно, как считаешь?
На пороге Эллиот обернулся и еще раз заглянул в странный, таинственный туннель золота. Картины, которые мог понять он один.