Они хотят отнять у него работу. Ничего у них не выйдет.
— Кстати, Корнелиус, — произнес он. — Актриса. Удивлен, что ты ее не помнишь.
— Актриса?
— На картине. Хильдур Баклин.
Корнелиус нервно улыбнулся:
— Боюсь, я ей не современник.
— Да нет, Корнелиус. Еще какой современник. Если рассматривать ее как владелицу этой чертовой картины.
Корнелиус засмеялся.
— Что?
— Забыл? Или тебе не показали оригинал завещания? В смысле, настоящее завещание.
— О чем ты говоришь? — Корнелиус продолжал смеяться, но лицо его залила смертельная бледность.
— Внимательнее смотри, что подписываешь, Корнелиус. Внимательнее смотри, на что подписываешься. Дурная компания до добра не доведет. Спроси хоть у Льва.
Неожиданно лицо Корнелиуса оказалось так близко, что Эллиот почувствовал запах его пота. Эллиот приготовился к удару.
— Я знаю, с кем ты говорил. С той девчонкой, Эстлунд. — Корнелиуса трясло от злости. — Которая называет себя журналисткой. Которую нам пришлось уволить, потому что она вечно была пьяной.
— Пьяной?
— Пьяной, под кайфом. Не знаю, на чем она там сидела, но знаю одно: она еще более сумасшедшая, чем ты. Она натурально бредит.
Остальные смотрели на них: Лесков с раскрытым ртом, Демичев с холодным презрением.
— Удивлен, что ты этого не заметил, Маркус. С твоим-то недавним опытом.
Эллиот вышел за дверь, но Корнелиус не закончил. Его шаги преследовали Эллиота по коридору.
— Хотел бы я знать, чего ты добиваешься, Маркус. Ты что, действительно хочешь уничтожить себя?
Его голос изменился. Злоба ушла или по крайней мере спряталась.
— Если ты на самом деле заботишься о дочери, если правда хочешь вернуть ее, ты не сделаешь этого. Ты не сможешь.
Эллиот хотел ответить ему, сказать что-нибудь, что угодно, что стерло бы эту жалостливую гримасу с его самодовольной лоснящейся морды. Но сердце его билось так быстро, что он задыхался и не мог произнести ни слова.
37
Молния осветила горизонт. Послышались раскаты грома. Эллиот был на середине гавани, когда разразился шторм. Он смотрел, как стена дождя медленно наползает на город, поглощает шпили, офисные здания, уличные фонари, катится на восток. Дождь хлынул на мост, застучал по крыше автомобиля, дворники захлебнулись, движение встало; Эллиот видел лишь габаритные огни машин впереди.
Где-то в Сёдермальме он пропустил поворот. Он обнаружил, что застрял в пробке на незнакомой улице. Он даже не был уверен, что по-прежнему движется в правильном направлении. Где-то впереди произошла авария. Во влажном воздухе мерцали красные огни.
Какой-то водитель побежал вперед, натянув куртку на голову. Эллиот опустил окно.
— Эта дорога ведет на 228-е? На восток?
Водитель помотал головой.
— Нет, на Е4. Автострада. На юг.
Только сейчас Эллиот осознал, что именно на юг он и должен ехать, именно туда на самом деле направляется. Следующее звено в цепочке. На юг, в Катринехольм, на юг, в дом рядом с деревушкой Игельсфорс, где Зоя писала в годы после Туниса. Он ехал туда, словно ничего не произошло, словно он по-прежнему работал на «Буковски», помогал готовить большую ретроспективу. Не считая того, что он ни секунды этим не занимался. С того самого дня, как он вошел в подвал Корнелиуса и увидел перед собой золотую улицу, он ступил на иной путь. Он должен был с ними порвать. Вопрос лишь в том, когда и как.
Он собирался отправиться в Игельсфорс через день или два, как только миссис Пальмгрен сможет связаться со своим братом. Но все изменилось. Он больше не мог ждать. В «Буковски» он позволил сбить себя с толку. От злости сболтнул лишнего, необоснованно заявил, что завещание ненастоящее, а оно по сути было краеугольным камнем всего проекта. У него было нехорошее предчувствие, что Корнелиус этого так не оставит. А еще Лев Демичев. За маской любезности скрывается гангстер, гангстер со связями. Вот почему он любит искусство — это входной билет в гостиные весьма влиятельных людей.
Понадобилось еще полчаса, чтобы добраться до автострады. Сидя в пробке, он чувствовал себя уязвимым. В России любят убивать людей в автомобилях. В автомобиле ты легкая мишень для убийцы на заднем сиденье мотоцикла. Он поравняется с тобой, постучит в окно, как бы желая спросить дорогу, и умчится, прежде чем кто-нибудь заметит, что за рулем — мертвец. Несколько бывших партнеров Льва Демичева закончило свои дни подобным образом. Он похвалялся этим аспектом своей личной мифологии. Демичев не признавался в соучастии и даже не намекал на это. Но посыл был ясен: он жил в том мире, он выжил в нем, и это сделало его сильнее всех тех, на чью долю не выпало ничего подобного.