38
Мартин Пальмгрен походил на отшельника. Он жил в глуши, у него даже не было телефона. По словам сестры, Мартин — несостоявшийся скульптор. На жизнь он зарабатывал в основном клепая статуэтки животных для сувенирных лавок. Эллиот гадал, как тот отреагирует на свалившегося на его голову гостя, но оказалось, что его ждали.
— Клара позвонила моей соседке Агде. Агда — моя ниточка во внешний мир.
Эллиот остановился, чтобы спросить дорогу, думая, что ему еще ехать и ехать. Но мужчина, разгребающий снег в воротах, оказался Мартином Пальмгреном.
— Клара сказала, вы нагрянете на днях. Она сказала, вас интересует история нашей семьи.
Он был высоким, с короткой клочковатой бородкой разных оттенков серого. Объемистый пуховик свободно висел на его худом теле.
— Я не вовремя? — спросил Эллиот.
— Очень даже вовремя. Сегодня так чудесно, словно первый день весны. — Пальмгрен протянул к небу негнущиеся подагрические руки. — В доме все готово для вас. Давайте, заходите.
И он показал на дорогу.
Дом был высоким, как амбар, по бокам от него росли сосны и березы. Стены обшиты вертикальными панелями и выкрашены в цвет ржавчины, оконные рамы сверкали белым. Дом чем-то напомнил Эллиоту детство, скандинавские сказки о наговорах, волках и детях, заблудившихся в лесу. Ремонт кипел. Крышу наполовину покрывала пленка, мешки цемента и кровельные желоба были сложены под навесом рядом со старым забрызганным грязью «лендровером». Эллиот вылез из машины и стоял, глядя на дом и пытаясь сравнить его с домом на картине. Цвет другой: дом Зои темнее, как запекшаяся кровь. Но силуэт и окружение очень похожи.
Внутри работа тоже была в разгаре. Пол в прихожей разобран, часть стен покрыта голой штукатуркой, провода торчат из будущих розеток. Пахнет опилками и застарелым табаком.
— Давно дом перешел к вам?
Пальмгрен вел его по первому этажу, показывая свои владения. Он снял куртку, под которой обнаружился серый свитер с узором, протершийся на локтях до дыр.
— Года три назад. Еще два, и он будет как новенький. — Они прошли мимо грязной кухни. На столах громоздились консервные банки, открытые и целые. — Вы бы посмотрели, что тут творилось, когда я его купил.
Пальмгрен все делал сам, по чуть-чуть покупал материалы, когда заводились деньги. Он ремонтировал дом с любовью и, похоже, обрадовался возможности показать кому-то плоды своего труда.
— Должно быть, вы были очень счастливы здесь, — произнес Эллиот, когда они поднимались по лестнице. — Если решились на все эти хлопоты.
— По правде говоря, я довольно смутно помню детство. Но здесь всегда были люди, это точно. Гости. Знаете, дедушка водил дружбу со многими художниками. Летом они приезжали работать. Искали убежища, как говорил он.
— Убежища?
— Так он говорил. Он не слишком-то любил город.
— Но Моника, ваша мать, она продала дом, не так ли?
Они стояли на лестничной площадке. Пальмгрен не обернулся.
— Да. Продала. — Он шагнул к двустворчатым дверям и распахнул их. — Вы должны это увидеть. Мое любимое место в этом доме.
Когда-то здесь была гостиная или хозяйская спальня. Комната с высокими потолками и большими окнами по обе стороны занимала половину второго этажа. Мартин Пальмгрен превратил ее в свою мастерскую. Посреди комнаты стояла пара деревянных фигур в натуральную величину, примитивных, человекоподобных; они словно сами себя вытаскивали из земли. Повсюду валялись стружки и щепки. Инструменты — резцы, деревянные молотки, пилы — были навалены на старой двери, установленной на козлы. По углам комнаты расположились книги и старая мебель.
Что-то в окнах казалось знакомым, пропорции креста, делившего их на четыре стеклянные панели.
— Взгляните, какой вид, — сказал Пальмгрен.
Перед ними раскинулось озеро, порядка мили воды в кольце деревьев. Вдалеке голубела лента холмов.
— Летом солнце заходит здесь. Вся комната в отблесках.
Эллиот представил зыбкую игру солнечного света на стенах и потолке. И Зою с кистью в руке, стоящую на том самом месте, где сейчас стоит он. Он по-прежнему не мог заглянуть ей в душу, но уже был близок, как никогда близок.
Он снова посмотрел на скульптуры, вырезанные очень тщательно, трудолюбиво — но некрасивые. Их примитивность была сознательной, вымученной. Чтобы продать такое, нужна удача и грамотно разработанный имидж. Очевидно, что Мартин Пальмгрен не обладает ни тем, ни другим.
— Что думаете? — с надеждой спросил он. — Конечно, они еще не закончены.
За кофе они говорили о художественном бизнесе. Пальмгрен, судя по всему, решил, что небеса ниспослали ему возможность получить парочку профессиональных советов и узнать о современных тенденциях. Эллиот изображал, что по-прежнему в курсе дел. Он назвал Пальмгрену имена нескольких торговцев и обещал показать им фотографии его работ. Пальмгрен сказал, что у него наготове целая пачка снимков.