Фотографии хранились в небольшом кабинете на втором этаже. Это было единственное место в доме, где островки порядка и чистоты проглядывали сквозь горы мусора, строительных материалов и старых книг. Эллиот увидел ряд пронумерованных коробок на полке и два серых стальных картотечных шкафа.
Снимки оказались неожиданно качественными. На черно-белых фотографиях скульптуры выглядели более контрастными, резкими, правдоподобными.
На широком дубовом письменном столе лежала стопка старых фотоальбомов.
— А это — все, что осталось от моей матери, — пояснил Пальмгрен. — Большинство вещей я забрал после ее смерти. Их не так много. Несколько писем, несколько фотографий. Она ленилась как-то помечать их, так что разобраться во всем было непросто.
— В смысле, разложить в хронологическом порядке?
Пальмгрен кивнул.
— Боюсь, очень много пробелов. Она все время переезжала, понимаете. Мужья, разводы. Думаю, по пути она многое растеряла.
Он взял один из альбомов, перевернул лист сморщенной пергаментной бумаги. Из белых рамок выглянули лица, щурясь, словно от света.
Эллиот наклонился, чтобы рассмотреть получше. Мужчина прислонился к углу обшитого вагонкой здания. Две девочки держали велосипеды.
— Так что именно вы ищете? — спросил Пальмгрен.
— Все. Хоть что-нибудь.
— Клара сказала, вы пишете каталог.
— Скорее монографию. Вот только в ней тоже есть пробелы, весьма существенные. Я пытаюсь заполнить их.
— О художнице? Или о ее работах?
Эллиот перевернул страницу.
— И о том, и о другом. Видите ли, до меня никто этим не занимался.
На одной фотографии компания сидела вокруг стола, обедала на веранде, улыбалась в камеру с вилками и бокалами наготове. Пауза для потомков. Но некоторые отвернулись. Женщина с темными волосами вполне могла оказаться Зоей.
— Думаю, это двадцать девятый или тридцатый, — пояснил Пальмгрен. — Мои родители познакомились примерно тогда.
Эллиот изучал улыбки, радостные предвкушающие лица. На них не было и следа понимания, что однажды от них останется лишь этот снимок, единственное, быть может, свидетельство, что они вообще существовали, стояли там, где сейчас стоят живые, лежали там, где сейчас лежат живые. Они улыбались ему из неминуемой пустоты, и улыбки их говорили: «Скоро ты будешь наш».
На шее у женщины, сидевшей спиной к фотографу, была нитка жемчуга.
— Вам встречалось имя Зои? — спросил Эллиот.
Пальмгрен неуверенно наблюдал за ним, поглаживая пальцами подбородок.
— Не припомню. Но моя мать должна была ее знать. Она боготворила творческий люд: художников, киношников, режиссеров, актеров. Они одни ее интересовали, по крайней мере в молодости. Думаю, она вышла за отца, потому что он снимал фильмы.
— Он имел отношение к кино?
Пальмгрен улыбнулся.
— Довольно отдаленное. В конце концов он устроился в компанию, которая производила кинопленку. Видите ли, на самом деле его интересовала наука, технические аспекты. Он снимал, больше чтобы понять, что вообще можно снять. Он не был так уж заинтересован в… — он пожал плечами, как бы разделяя разочарование матери, — повествовательных возможностях.
— Понимаю.
Эллиот перевернул очередную страницу. Пальмгрен показал на снимок молодой пары, которая, широко улыбаясь, выглядывала из окна. У девушки были красивые тонкие черты лица и копна светлых кудряшек. У мужчины — борода и вид ученого-педанта.
— Это один из немногих снимков, которые она сохранила, — сообщил Пальмгрен. — Из тех, на которых они вместе, разумеется.
— Это ваши родители?
Пальмгрен кивнул:
— Тридцать второй или тридцать третий. Они только-только поженились. Снимок сделали здесь. Могу показать вам откуда.
Моника Пальмгрен выглядела беззаботной и счастливой. Улыбка ее мужа была менее естественной, чуть неуверенной. И вдруг Эллиот понял, где раньше видел эту улыбку.
— Вы сказали, ваш отец снимал фильмы?
— Да, домашние. Обычно в праздники. А что?
Эллиот постарался произнести это как можно небрежнее:
— Вы их, конечно, не сохранили?
Под самой крышей располагался пыльный чердак, освещенный лишь маленьким круглым окошком размером с тарелку. Здесь хранились старые вещи отца Мартина. Среди коробок выстроилось древнее фотографическое оборудование: старый конденсорный увеличитель, стеклянные мензурки, обложенные соломой, монтажный стол, частично спрятанный под восково-желтым чехлом.