— Это мой отец, — сообщил Пальмгрен. — Примерно в это время родилась моя сестра.
Пленка снова завибрировала.
— Надо бы дать проектору остыть, а то и до беды недалеко.
— Всего одну секунду.
Изображение исчезло из виду. Зеркало висело на двери шкафа. Напротив стояла Моника, но на этот раз она тоже держала камеру — фотокамеру.
Снимать снимающего. Средство как цель. Очень авангардно для того времени.
Это подтвердило его подозрения: фотографию в студии сделала Моника. Подруга — художница, муж — кинооператор. Они одни ее интересовали. Она, похоже, беременна. Сложно сказать.
Резкая смена кадров: неторопливая панорама озера, деревья гнутся под бесшумными порывами ветра.
— Это как раз здесь, — воодушевился Пальмгрен. — Это вид из спальни.
Листья тополя дрожали в солнечном свете.
— Он испытывает камеру. Проверяет ее возможности.
Смена кадров. Темнота. Крупный план Моники. Она отшатывается, усмехается, прижимая к губам медный ключ. Камера дергается вверх, следит, как Моника идет через лестничную площадку. Из открытых комнат льются потоки света.
Она подходит к двери, вставляет ключ в замочную скважину, распахивает дверь.
— Это студия, — произнес Пальмгрен. — В которой мы сейчас сидим.
Моника беседует с кем-то внутри, подняв ладонь, словно говоря оператору: жди меня здесь.
Изображение подрагивает. Мотор проектора издает короткий натужный звук.
— Надо выключить его на минуту, — настаивает Пальмгрен. — Перегреется.
— Ну еще пару секунд.
Смена кадров. Размазанное движение. Ослепляющий свет струится из окон. Лицо?
— Погодите. Это же…
Зоя.
В дальнем конце комнаты она ходит от мольберта к столу и обратно с панелью в руках. Подвижная, живая, молодая. Эллиот затаил дыхание.
Темные бездонные глаза.
В кадр влезает Моника. Изображение качается, внезапно светлеет. Зоя замирает. Она медленно кладет панель обратно на мольберт, улыбаясь Монике, жестом останавливает ее. Нечего там пока смотреть, говорит она. Она еще не начала работать.
Пальмгрен щурится.
— Что это у нее на руках? Краска?
Камера приближается, слегка вздрагивая с каждым шагом оператора.
— Точно не знаю. Возможно, какой-то раствор.
— Похоже на кровь.
Моника хочет взглянуть на панель. Она что-то говорит мужу, смеется, шутливо отталкивает Зою, подходит к мольберту. Замирает.
Изображение дергается. Кадры наезжают друг на друга: Моника смотрит на картину, Зоя смотрит на Монику. Камера все ближе — Кристоффер тоже хочет посмотреть, запечатлеть процесс творчества.
Моника что-то говорит, показывая на панель. Она больше не улыбается.
— Что с ней? — спросил Пальмгрен. — Что она увидела?
Они спорят. Зоя неистово мотает головой. Камера пытается зайти ей за спину. Зоя совсем забыла о ней. Внезапно она хватает панель, сдергивает ее с мольберта и сует в камеру.
Кружащиеся тени. Полосы чего-то темного. Это лица? Или просто узоры?
Оператор приседает, чтобы получше разглядеть панель, брошенную на пол.
Эллиот вскочил.
— Вы видели это? Что это было?
Изображение на стене замерло, расплылось, пошло волдырями. Шипение. Громкий треск.
— Нет!
Белое пламя вырвалось из проектора. Эллиот бросился к пленке.
— Маркус, не трогай!
Он схватил катушку. За ней потянулся огненный хвост. Языки пламени побежали по руке, свитер вспыхнул, словно пропитанный бензином. Секунду он стоял и тупо смотрел, как рука его превращается в факел.
Он открыл рот, чтобы закричать.
Затем что-то навалилось на него, что-то твердое и тяжелое. С глухим стуком он упал на спину. Пленка вылетела у него из рук. Он смотрел, как она катится по полу, будто огненное колесо. Пальмгрен лежал на нем, сбивая пламя, выкручивая ему руку. Какое-то мгновение Эллиот думал, что рука вот-вот сломается.
— Перевернись, Маркус, перевернись!
Он перевернулся, сунул руку в карман пиджака. Пламя погасло. Так он и лежал, судорожно дыша, прислушиваясь к шуршанию приемной бобины, крутящейся в ускоренном темпе. В конусе света причудливыми узорами вился дым.
Пальмгрен попытался поднять Эллиота.
— На улицу. В снег. Давай!
Эллиот протянул руку к свету и увидел кровоточащую плоть в черных лоскутах кожи.