Потом пришла боль.
В больнице в Катринехольме он узнал, что ему повезло. То, что он сунул руку в снег, похоже, спасло его от пересадки кожи. Ему наложили повязку и дали какие-то незнакомые обезболивающие. Медсестра сказала, что они способны вырубить даже лошадь.
Возвращаясь в Игельсфорс в «лендровере» Мартина Пальмгрена, он смог спокойно обдумать, что произошло. Снова и снова он прокручивал пленку в голове, стараясь запомнить последние несколько секунд. Он не сомневался, что они уничтожены, как, может быть, и вся катушка. Его идиотская ошибка. Одно хорошо — Мартин, похоже, не расстроился. Скорее даже наоборот, вся эта история его как-то встряхнула, он был точно ребенок, которому сошла с рук крайне занимательная проделка. Всю обратную дорогу он взахлеб рассказывал об отце, о его драгоценных пленках и о своде правил обращения с ними. Эллиоту оставалось только кивать.
Кое-что в фильме было не так: краска на руках Зои. Она использовала деревянную панель, не холст, а это значило, что она писала на золоте. Но на золоте рисуют очень осторожно и точно. Ошибки трудно исправить. Невозможно испачкаться краской по уши. И даже если размешиваешь краску пальцами, их надо вымыть, прежде чем прикоснешься к листу. Конечно, есть еще глина, последний слой перед золочением. Но Моника Пальмгрен видела картину — картину, которая расстроила ее. А значит, на руках Зои была краска.
Что, если ему удалось взглянуть на иной тип картин, позднее утерянный или спрятанный? Что, если это одна из крымских картин, которых, по словам Хильдур Баклин, никто не видел?
Никто не видел — но не факт, что они уничтожены.
Но если так, у кого они? Почему владельцы молчат? Какие причины заставляют их утаивать картины? Понимают ли они, чем обладают?
Вопросы назойливо кружили в его голове, лишая сил и воли, сосредотачиваясь вокруг слов Хильдур Баклин о художниках, слов, которые, как он инстинктивно чувствовал, были истиной, по крайней мере в отношении Зои: работы — их плоть и кровь. Это они сами.
Крымские картины были подлинными автопортретами. Сейчас он понимал яснее, чем когда-либо: если он не найдет их, он никогда не найдет ее.
Наутро они пересмотрели остальные катушки, во всяком случае те, что были сняты до войны. Ни на одной не было и следов Зои. Что до сгоревшей пленки — Пальмгрен пообещал склеить то, что от нее осталось. Возможно, Эллиот использует пару стоп-кадров для книги, как и фотографии дома. В полдень он уже снова ехал на север, он знал, куда направляется, но все равно чувствовал, что заблудился. Каждый раз, когда он находит кусочек мозаики, она становится все больше и платит он за нее все дороже. И суть по-прежнему ускользает от него.
Он ехал в Сальтсёбаден, когда зазвонил мобильный. Телефон лежал на пассажирском сиденье, на экране высветилось имя Гарриет Шоу. Ему пришлось съехать на обочину, чтобы взять трубку.
— Маркус, привет. Как дела?
Она не хотела ему звонить. Выдавливала из себя каждое слово.
— Не считая небольшого происшествия с нитроцеллюлозой, все хорошо, — сообщил он, борясь с мерзким настроением. — А ты как?
— Ну, честно говоря, я в затруднении.
Этакий адвокатский эвфемизм, но сейчас он прозвучал резко, жестоко.
Он сглотнул.
— Почему? Что случилось?
Мимо проехал белый фургон, мигая фарами.
— Гарриет?
— Все не… думаю, нам надо пересмотреть положение.
— Пересмотреть. Я думал…
— У нас выбили землю из под ног. Майлз Хэнсон. Он позвонил мне утром. Он был… Вообще-то он повел себя очень порядочно.
Он в первый раз слышал, чтобы Гарриет лепетала какую-то чушь.
— Гарриет, о чем ты говоришь?
— Если он не врет, то наша тактика, весь наш подход касательно опеки… не сработает.
Тактика с самого начала была простой и беспощадной: нападать на мать Терезы. Показать суду, что она вспыльчивая, вечно пьяная шлюха, которая путается с нелегальными иммигрантами и преступниками, женщина, которой нельзя доверить воспитание ребенка.
Эллиот приложил забинтованную руку ко лбу.
— Почему, Гарриет?
— Потому что он побьет любую нашу карту. Вроде как появились некие новые источники.
— Источники?
— Твои бывшие коллеги. Русские. По-видимому, они готовы дать письменные показания о твоих… делах. О том, что ты был соучастником преступления.
— Гарриет, ты не хуже меня знаешь, что было проведено расследование. Обвинения мне не предъявили. Разве ты не понимаешь? Это же просто блеф. Майлз Хэнсон все выдумал.
— Он бы так не поступил, Маркус.