Матс, практикант, сообщил, что она не показывалась со вчерашнего дня. Они ждали, что она придет утром и поработает пару часов, но она не явилась. Парень сказал, что это на нее не похоже.
Задыхаясь, Эллиот ступает на четвертый этаж. Одна из дверей заколочена и для пущей верности заперта на висячий замок. Другая выкрашена в синий цвет, над скважиной маркером намалевано «5-Б».
Он стучит, никто не отвечает, он стучит еще раз. Где-то внутри бежит вода.
Оставить записку. Больше он ничего сделать не может. Как в студенческие годы.
Он роется в карманах, находит ручку и старый конверт. Прислоняется к двери, чтобы написать:
«Дорогая Керстин…»
Дверь открывается, всего на дюйм или два. Она цепляется за ковер, отчего замок и не защелкнулся.
Через узкую щель он замечает турецкий ковер, а за ним — потертые сосновые половицы. Звук льющейся воды становится громче.
— Есть кто-нибудь?
Он открывает дверь еще на пару дюймов, разглаживая ковер ногой. На улице громыхает поезд, синие искры подсвечивают потолок. Он видит пару грязных кроссовок, факсовый аппарат, незаправленную постель, запотевшие окна. Конус электрического света падает на заваленный всякой всячиной прикроватный столик: сверху лежит раскрытая книга в мягкой обложке. Разбросаны коробочки, на вид из-под лекарств, и пустые блистеры.
Эхо в ванной. Вода льется в половину напора, гудят трубы.
Он входит в комнату, идет к столу, читает название на коробочках: «амитал». Торговая марка амобарбитала, известного также как «голубые небеса». Знакомый фармацевт советовал не принимать его. Барбитураты — устаревшие снотворные. Он рекомендовал бензодиазепины — дороже, но безопаснее, у них меньше побочных эффектов. Меньше риск передозировки, сказал он.
В каждом блистере двенадцать капсул. Оба пусты.
— Господи Иисусе.
Филенчатая дверь. Свет из-под нее. Слабый завиток пара.
Эллиот бежит. Дверь распахивается легко, и он видит ванну на ножках, наполненную до краев, вода льется на серый линолеум.
Он не может пошевелиться, не может заставить себя сделать несколько последних шагов.
Иди и скажи матери, что ее передача началась.
Он знает, что будет дальше. Он знает.
Иди. Смотри. Давай.
Он делает шаг, другой. Смотрит.
Она там, в мутной воде, обнаженная, руки безвольно лежат вдоль тела. Темные волосы качаются у лица, точно крылья дрозда, прикрывая щеки. Совсем как тогда. Перед глазами все расплывается от слез. Он опускается на колени, заводит руку ей под голову, чтобы вытащить ее из воды.
Она распахивает глаза. Темные и плоские, словно нарисованные на бумаге.
Резко поднимается из воды. Эллиот подскакивает. Восставшая из мертвых.
Вода хлещет на пол.
— Пошел вон! Не трогай меня!
Он натыкается на дверь.
— Я думал, ты… Таблетки. Я думал, ты…
Она съеживается в ванне комочком, кашляет, моргает.
— Эллиот?
— Я думал, ты отравилась.
Она убирает мокрые волосы со лба и снова моргает.
— Что?
— Я увидел пустые упаковки. От «амитала».
Она прочищает горло.
— Я их за несколько месяцев съела. — Она прикрывает груди руками. — А теперь пошел вон! А то буду орать, пока кто-нибудь не придет.
— Ладно, ладно. Извини.
Он пятится из ванной, закрывает дверь. Он уже почти на лестнице, когда снова раздается ее голос.
— Маркус? — Он останавливается, слушает. — Какого черта тебе надо?
43
— Поверить не могу. Ты забрал все?
Она вышла из ванной и увидела коробки и бумаги, устилающие пол. Последние десять минут Эллиот бегал к машине и обратно. Сердце его колотилось где-то в районе горла.
— У тебя есть что-нибудь попить? Что угодно.
Керстин нахмурилась, вытирая мокрые волосы полотенцем.
— У меня не было времени выбирать. Все или ничего.
Она подошла к раковине и налила ему стакан воды.
— Что у тебя с рукой?
— Обжегся. Ничего страшного.
Она снова нахмурилась, опустилась на колени у ближайшей стопки бумаг и выудила из нее письмо на русском. Эллиот узнал почерк и бумагу: письмо от первого мужа Зои, Юрия, 1923–27. Он научился узнавать большинство корреспондентов Зои, не глядя на имена и даже не читая писем. В почерке, словно в мазке кисти, проявлялась индивидуальность. Самовыражение и самоописание.