— Не знаю, — ответила мать. — Сначала мы должны найти кое-кого.
— Кого?
— Людей, которые смогут нам помочь.
— В смысле, помочь бежать?
Мать резко посмотрела на нее. Такие вещи не положено было говорить вслух, они попахивали арестом.
Она снова опустила взгляд на свои кровоточащие красные руки. Голос ее стал мечтательным.
— Нам еще может повезти. Если мы будем настороже. Хотя, конечно, твое положение все усложняет.
Ее положение. Вот что такое ее ребенок: всего лишь положение, в котором она оказалась из-за собственного легкомыслия. Как будто она сама еще дитя, а не семнадцатилетняя женщина, чей муж пока жив. Когда она поняла, что беременна, то восприняла это как знак надежды, благословение. Что бы Юрий ни натворил, каких бы ошибок он ни наделал, в ней зародилась новая, невинная жизнь. Ребенку нужны будут мать и отец. Все остальные соображения отступают перед этим. Никто не осудит их за то, что они хотят позаботиться о своем малыше.
Когда Зоя рассказала об этом матери, та как-то притихла и едва смогла улыбнуться. Она спросила, как это произошло, ведь Юрий заперт в сумасшедшем доме. Зоя объяснила: все случилось в день, когда она повела Юрия к зубному. У него образовался нарыв, и за немалую мзду один из сотрудников лечебницы разрешил ему сходить к нормальному врачу. Они занимались любовью в квартире его родителей, молча, жадно совокуплялись, как никогда прежде. И этого хватило. Ребенок поможет им начать жизнь сначала и залечить все раны.
Разговор состоялся три месяца назад. С тех пор они не говорили больше о ребенке, разве что мельком. Мать предупреждала ее о тошноте и усталости, но сам ребенок практически не упоминался. Они не обсуждали его имя или его будущее, словно подобные беседы сделали бы их ношу еще тяжелее. В то утро за стиркой мать впервые заговорила о нем после отъезда из Москвы.
— Не понимаю. Какое отношение ребенок имеет к нашему отъезду? — спросила Зоя. — Осталось еще больше четырех месяцев.
Мать не ответила.
— Кто-то должен нам помочь. Влиятельный мужчина. Такие еще остались в России. А мужчины есть мужчины. Им всегда нужно только одно. Тут уж ничего не попишешь.
— Но мы никого тут не знаем.
Мать отбросила волосы со лба.
— Мы должны найти тебе врача, Зоя. Есть у меня один старый знакомый, доктор Григорьев. Знать бы, где он живет.
В ту ночь ребенок впервые пошевелился внутри Зои. От удивления она села в постели, прижимая ладонь к животу. Потом он пошевелился еще раз, и еще. Это не случайные толчки — это разговор. Раз, два, три. Ребенок говорил с ней, сообщал, что он жив, растет, хочет родиться.
Она улыбалась в темноте.
Теперь их было двое, мать и дитя. Как икона в церкви. Она понимала, что это значит. Это значит, что пути назад нет. Юрия надо простить, и они будут жить дальше, вместе, плевать, что скажут люди. Ее мать заговаривала о разводе. Развод не проблема в новой России. Но этого не будет, потому что теперь они семья. Одно предательство не оправдание для другого.
Тогда она и дала имя ребенку — Александр. Он будет высоким и светловолосым, как отец, с темными, как у Зои, глазами. Она уже видела маленького мальчика на руках у отца. Видела, как он стоит навытяжку в своей курсантской форме.
То, как он снова замер в ее животе, подсказало Зое, что имя ему понравилось.
Александр Юрьевич.
На даче Матильды Кшесинской он имел бы успех. Душными летними вечерами дамы наблюдали бы за ним, прикрываясь веерами. Сердца их пропускали бы удар при его приближении.
Ее сын, ее гордость, ее утешение.
Она жалела, что не может рассказать обо всем Юрию. Жалела, что не может сказать ему, что все будет хорошо. Она представила, как он сидит в своей камере, измученный и сломленный, и заплакала. Она должна была найти способ сообщить ему о сыне. Это придало бы ему сил. Но это не важно. Она станет такой же, как мать. Она найдет в себе силы сражаться за троих.
Она подползла к окну и впервые после школы преклонила колени. Она смотрела на холмы и тусклые, мерцающие звезды и клялась Богу и Деве Марии, что не нарушит свой священный долг. Она родит ребенка в мире, сияющем любовью.
Она заснула с именем сына на устах. Утром Зоя пошла искать церковь, чтобы еще раз поблагодарить Бога и дать ему обет как подобает. Но все церкви были закрыты или охранялись солдатами. Наконец она очутилась у собора святого Владимира и замерла, глядя на его высокие белые стены и небесно-голубой купол. Она помнила его с детства, мадемуазель Элен водила ее сюда, но сейчас он казался еще прекраснее, прекраснее и неосквернимее, словно врата в небо.