Она никогда не была свободной. Ни единого дня. Севастополь навеки стал ее тюрьмой.
Эллиот отошел от окна. Блокнот потерялся где-то между домом на побережье и квартирой Керстин. В коробках творилось черт-те что, их содержимое перепуталось во время поспешной эвакуации из студии Зои. Он опустошал их одну за другой, надеясь, что то, что он ищет, вовсе и не в блокноте, а на каком-нибудь огрызке бумаги. Он вывалил содержимое чемодана и разворошил ком грязной одежды. Наконец открыл ноутбук и обнаружил, что блокнот зажат между экраном и клавиатурой.
Он пролистал страницы и нашел заметку: «Хильдур Баклин — натурщица». Ниже стояло имя дочери, номер ее телефона и номер телефона дома престарелых.
Что Зоя рисовала? Что именно? Если Хильдур знает так много, она может знать и это. Он сделал достаточно, чтобы заслужить посвящение в тайну. Никто не имеет права и дальше держать его на обочине.
Он взял трубку и набрал номер. Два гудка. Веселый женский голос.
— Будьте добры, позовите миссис Хильдур Баклин.
— Секундочку.
Легкая музыка, струнные и фортепиано. Казалось, она никогда не закончится.
Тот же голос:
— Вы близкий родственник, сэр?
Голос более не веселый, но заботливый.
— Друг. Моя фамилия Эллиот.
— Сейчас я вас соединю.
Гудок. Кто-то, откашливаясь, поднял трубку.
— Миссис Баклин? Это снова Маркус Эллиот. Я навещал вас не так давно…
— Прошу прощения, мистер Эллиот. Вы говорите с Дэниелом Ренбергом. Я консультант.
— Консультант?
— Как я понял, вы были другом Хильдур.
У незнакомца был сильный акцент и, похоже, леденец во рту. Эллиот слышал, как он стучит о зубы.
— Да. Могу я с ней поговорить? Что-то не так?
— Боюсь, у меня печальные новости. Хильдур Баклин скончалась прошлой ночью. От удара. Как вы знаете, это был уже второй приступ. Семья была с ней до самого конца.
Хорошо отрепетированная речь, словно по бумажке прочитал. Секунду Эллиот гадал, насколько это далеко от истины.
— Мы бы хотели выразить вам наши искренние соболезнования. Если хотите, мы пошлем вам информацию о похоронах, как только они будут организованы.
Хильдур Баклин мертва. Натурщица Зои мертва. Единственная, у кого был последний кусочек мозаики. Единственная, кто мог подтвердить его догадки.
У него мелькнула безумная мысль, что Хильдур умерла назло ему. Умерла, чтобы сохранить тайны Зои.
— Вы не могли бы оставить ваши координаты? — спросил мистер Ренберг, сунув леденец за щеку.
Эллиот сверился с кухонным календарем. Взглянул на часы. Есть еще один способ выяснить, что Хильдур не сказала ему, еще одно место, где может таиться ответ. Он включил мобильный, отыскал нужный номер и позвонил.
47
Каблуки стучали по паркету. Приглушенные голоса удалялись по коридору. Керстин ждала в прокуратуре. Даже администраторы здесь говорили вполголоса. Стоя в лифте, она слышала, как люди шепчутся на лестничных площадках. Это место жило преступлениями и обвинениями. Судебные несчастья текли по его бюрократическим венам. Отовсюду смотрели камеры наблюдения. Керстин не оставляло ощущение абсурдности происходящего: заявиться сюда ради умершей женщины, женщины, которая более не досягаема для людского зла. Она рассматривала это как уплату долга. Но не только. Она должна была это сделать, обязана — ради себя самой.
Следователь сидел за столом, не спеша перечитывая список Зои и отпуская короткие реплики между гримасами и вздохами. Совершенно очевидно, он хотел бы вышвырнуть ее вон. Совершенно очевидно, он полагал это невозможным.
Мысли ее вернулись к Маркусу Эллиоту. Она почувствовала его ладонь на своей шее. Увидела через мутную мыльную воду, как он возвышается над ней. Он решил, что она отравилась. Он решил, что она утопилась. Если верить толкам в «Буковски», именно так умерла его мать. И нашел ее он. «Ты представляешь?» — спрашивали люди. И правильным ответом было: «Нет, ты не представляешь».
Эллиот винил Зою. По крайней мере, часть его винила. Зоя привела его мать к гибели, отняла ее у отца и сына.