— Сколько ночей вы собираетесь провести у нас, сэр?
Портье, юноша лет двадцати двух, со стрижкой ежиком и бледной восковой кожей, не отрывал глаз от экрана компьютера.
— Две. Или три. Я пока не уверен.
— Давайте предварительно договоримся на три? Если уедете раньше, за лишние платить не придется.
На мониторе сгорбленная фигура миновала въезд на парковку, силуэт на фоне снега. Эллиот наблюдал, как он исчезает.
— Сэр?
— Что, простите?
— Договоримся предварительно на три ночи?
Похоже, кредитка еще работала, несмотря на недавние трудности. Еще один шаг по пути обратно. Все идет по плану.
Монитор переключился на камеру в вестибюле. Эллиот увидел себя у стойки, вцепившегося обеими руками в чемодан, точно беженец на вокзале.
— Да, хорошо. Три ночи.
— Замечательно, сэр.
Портье принялся перебирать ключи. Снаружи уже почти стемнело, на городок опустилась синяя пелена.
Три ночи. Три дня. Он рассчитывал, что все будет несколько иначе, но доктор Линдквист не оставил ему выбора. Он сказал, что не хочет отдавать письма, сказал, что еще не решил, что с ними делать. Словно он мог сделать с ними все что угодно. Словно оставлял за собой право в любой момент снова запереть их на замок. Это означало, что Эллиоту придется работать непосредственно в доме Зои, в окружении ее вещей, образов и звуков, которые некогда были частью ее жизни, — влезть в ее шкуру.
Позицию доктора нелегко было понять. Он получил в наследство кучу картин и горел желанием их продать. Ему достались куда менее ценные документы, но он хотел оставить их себе — явно стремился к тому, чтобы их вообще никто не увидел, не считая эксперта, который поможет «Буковски» привлечь покупателей. Странное поведение для человека, который жаждет сохранить память о художнике. Странное поведение для человека, которому вроде бы на все плевать.
Он хотел закрыть книгу жизни Зои как можно скорее, но по-своему. Делай свое дело и проваливай. Как телевизионщики, что приезжали к Зое и уезжали, так ничего и не узнав.
Монитор переключился на коридор с закрытыми дверьми слева и справа и огнетушителем в дальнем конце.
Эллиот подумал, что Линдквист, вероятно, собирается уничтожить письма. Это согласуется с двойственным поведением доктора. Но зачем? Единственный разумный ответ: Зоя просила его это сделать. Это многое объясняло: его отношение, занятую им оборонительную позицию. Она просила его уничтожить письма — как человек, ревностно оберегающий свою личную жизнь, — но вместо этого он сохранил их, поскольку Корнелиус сказал, что они могут оказаться полезны.
Бедный доктор Линдквист, зажатый между благородством и старой доброй жадностью. Понимает, что положение щекотливое, и боится, что люди осудят его.
Корнелиус рассказал ему однажды, как скандинавы коротают долгие темные зимы: датчане едят, финны пьют, а шведы — сплетничают. Линдквист явно опасался, что сплетни уже поползли.
Все предстало в новом свете. Это не просто заказное исследование. Это агрессия, нежеланное вторжение — хотя и совершенно законное, ведь у мертвых нет права на личную жизнь.
Он увидел себя в комнате Зои, копающимся в ее фотографиях. Двери на балкон распахнулись, и в комнату ворвался холодный ветер.
— Номер 210. Второй этаж.
Портье подтолкнул к нему пластиковый ключ. Эллиот моргнул.
— Лифт слева от вас.
Поднявшись наверх, он обнаружил пропущенный звонок на мобильном. Звонили примерно час назад, видимо, он не услышал. Эти цифры он знал наизусть.
Эллиот сбросил пальто и перезвонил с местного телефона.
— Гарриет Шоу.
Гарриет была из тех адвокатов, что всегда сами снимают трубку. Эллиоту это нравилось. Каждому клиенту казалось, что именно его дело представляет для Гарриет особую важность.
— Гарриет, это Маркус.
— Привет, Маркус. Подожди секунду.
Слушая, как она выпаливает указания секретарю, Эллиот представил, как в Холборнском офисе, зажав телефон между ухом и плечом, Гарриет протягивает через огромный стол какой-нибудь толстый документ, который надо скопировать или передать по факсу. Помимо неизбежных темно-синих костюмов у нее была страсть к блузкам с высокими воротничками, как правило, стянутым брошью у самого горла, что придавало ей почти викторианский вид, — Эллиот гадал, не прячет ли она послеоперационный шрам. Иногда, чтобы придать живости облику, она подводила глаза и красила ногти чересчур ярким красным лаком. Как и Эллиот, Гарриет поздно вступила в брак, избранником ее стал немец с приставкой «фон».