Сам Эллиот в нем ничуть не сомневался. Он видел, что парижский автопортрет — работа ученицы, а не мастера. Руки действительно были руками Фудзиты, длинными, белыми, тонкими, но глаза — кошачьи, настороженные — могли принадлежать только Зое.
Эллиот оставил это мнение при себе.
— Так ты нашел что-нибудь в бумагах? — спросил Корнелиус.
Эллиот еще раз щелкнул выключателем — с тем же успехом. Он заметил стопку поленьев и охапку хвороста в дальнем углу пристройки и подумал о большой печи в гостиной.
— Нет пока, но я только начал. Надо просмотреть горы бумаг, их куда больше, чем я ожидал. Даже хоть как-то упорядочить все это будет непросто.
— Смотри не увязни там. Нам нужно просто слегка разобраться в Зое. Добавить капельку цвета.
— Да, конечно.
— Я имею в виду золотой цвет, — хихикнул Корнелиус. — Все связано с золотом, так или иначе.
— В этом-то я и хочу разобраться, — сказал Эллиот. — Хочу понять, что привело ее к живописи на драгоценных металлах. Мне все кажется, что в этом было что-то навязчивое.
Корнелиус задержал дыхание при слове «навязчивое».
— Ну, я думал, что это понятно, Маркус, разве нет? Ты читал вырезки, которые я послал тебе?
— Да, конечно, но…
— И эссе Саввы Лескова?
— Да читал я все. Я просто не уверен… Понимаешь, у меня всегда было такое чувство, что…
— Какое чувство?
Эллиот помедлил.
— Ну, я думал, неужели Зою действительно так волновала политика? Она несла знамя старой России и прочая муть. Я знаю, так о ней говорят Лесков и компания, но сама она когда-нибудь заявляла о чем-то подобном?
— С какой стати? Художник творит, критик интерпретирует. Каждый занимается своим делом.
— Но что, если критики не правы? Что, если ее картины не такие… публичные, как кажется?
Ветер порывами набрасывался на дом. Скрипело дерево. Закрывая глаза, Эллиот всякий раз слышал шаги по голым половицам.
— Маркус, бога ради, они на золоте. Куда уж публичнее?
— Выбор материала не… Что, если в них есть что-то еще? Что-то…
— Маркус, у нас нет времени на…
— Что-то, чего никто еще не видел? Разве оно того не стоит?
За его спиной с глухим стуком захлопнулась дверь. В трубке затрещали помехи. Эллиот внезапно понял, как непрофессионально звучат его слова.
Повисла пауза.
— Итак… ты хочешь, чтобы в каталоге «Буковски» говорилось, что Савва Лесков и все остальные ни черта не разбирались в Зое? — Корнелиус пытался перевести разговор в шутку, но это получалось у него еще хуже, чем обычно. — Что на самом деле они совершенно не правы во… всем? И мы должны начать все сначала?
Его голос был полон скептицизма. Лесков, ученый и критик с тридцатилетним опытом, которого высоко ценят от Москвы до Массачусетса, против Эллиота, прогоревшего торговца картинами, переквалифицировавшегося в автора каталогов. Силы явно не равны.
— Зоя шестнадцать лет была замужем за коммунистом. Это явно не укладывается в рамки.
— Она вышла за Карла Чильбума, чтобы сбежать из России. Выбора у нее не было. И брак этот был катастрофой. При первой же возможности она смылась в Париж, к Фудзите и компании. Маркус, все это есть в статьях, все… толкования, которые тебе нужны.
Эта внезапная раздражительность Корнелиуса сбивала с толку. Словно он кровно заинтересован в том, чтобы как можно крепче привязать Зою к императорской России. Так, может быть, дело в посткоммунистических деньгах, стучащихся в двери «Буковски»? В любом случае Эллиоту не хватает квалификации, чтобы интерпретировать работы Зои. Ему недостает авторитета. Его задача — собирать и записывать: имена, даты, места. О трактовке уже позаботились.
Он не может позволить себе потерять союзника в лице Корнелиуса. И, в конце концов, какая разница, что думают люди? У живых художников есть отвратительная привычка опровергать то, что о них говорят, — иногда из чистого упрямства. Они сопротивляются любой классификации, поскольку этот возмутительный процесс по определению отрицает все то, что они больше всего ценят в своей работе: ее уникальность, ее индивидуальность. Но Зоя уже не возразит. Только ее бумаги могут говорить за нее, но они в надежных руках, скрыты от любопытных глаз.
Но все же то, что тебя запомнят такой, какой ты никогда не была, есть некий особый род забвения.
— Ты прав. Я просто имел в виду, что неплохо бы высказать это словами самой художницы: ее любовь к России, ее стремление сохранить древнюю традицию.
— Именно для этого я и послал тебя туда, Маркус. Рад, что мы поняли друг друга.