Эллиот едва не рассмеялся. Со щеколдой неладно, вот и все. Он присмотрелся: ну разумеется, висит на честном слове. Не хватает одного шурупа.
Несколько листков тонкой голубой бумаги зацепились за косяк. Он наклонился, чтобы подобрать их, и увидел судорожные, неровные карандашные буквы с петлями и завитушками. Русские. Почти неразборчивые.
Письмо от Юрия, студента-юриста, за которого Зоя вышла в шестнадцать лет и с которым развелась через два года. Ошибка юности.
Апрель, 1924-й. Через три года после развода, за пять лет до парижского автопортрета. Это письмо попадалось ему, но он отложил его, не читая.
…милая Зоя, ты рассказывала, как мои письма влияют на твою жизнь. Поверь, с тех пор как я получил первое твое письмо и смог на него ответить, моя жизнь тоже полностью переменилась. Каждая фраза дарила мне кусочек тебя, и, как ребенок, я перечитывал его снова и снова, смакуя, упиваясь каждым словом. А ты и сама знаешь, сколь не свойственны мне глубокие переживания. Ты говоришь, я должен быть сильнее и тверже. И ты права. Я слаб — из-за тебя. Ты моя слабость.
Чего бы мужчины ни хотели в жизни, куда бы ни шли, они всегда стремятся к женщине, реальной или воображаемой, призрачной или во плоти. Эти два года невзгод, самоотречения и тяжелого труда я тоже видел перед собой лик женщины. Но до сих пор я боялся признаться себе, кто эта женщина.
Ныне я здраво смотрю на вещи и не верю, что судьба сама шаг за шагом приведет меня к мечте. Твои письма дарят мне счастье, и я хочу, чтобы ты знала о чувствах, что я хранил все это время. Но мы больше не те московские дети, которые воображали, что будущее устроится как-нибудь само, просто потому что так должно быть.
Дорогая моя, иногда я говорю себе, что нам невероятно повезло. Ты только подумай о всех ужасах и опасностях, которые мы оставили позади, и как часто само наше существование — в особенности мое — было под угрозой. И взгляни — все кончилось, а мы живы! Но до сих пор меня преследует память о том, что я сделал в России. И хуже всего мысль о том, что ты до сих пор винишь меня. Быть может, ты хоть отчасти разделяешь мои чувства — в этом единственная моя надежда. Скажи, что понимаешь и можешь простить меня.
11
Задул южный ветер, повалил мокрый снег. Эллиот включил дворники, и они шумно заелозили по мутному стеклу; он жмурясь смотрел на дорогу, вдоль которой рядами выстроились сосны, на их жилистых стволах были намалеваны цифры и какие-то знаки.
Он был вооружен знанием. Он уже знал то, чего не знал никто другой. А ведь это всего лишь обрывок, фрагмент целого. Он был путешественником, набредшим на древнюю гробницу — замки целы, секреты нетронуты.
Он подошел к дому доктора Линдквиста, сунул ключ в щель для писем и направился обратно в центр города. На подъезде к отелю перед Эллиотом возник снегоуборочный грузовик, он полз вперед, озаряя улицу оранжевыми вспышками. Эллиот понизил передачу и пошел на обгон.
Водитель грузовика просигналил.
Навстречу ехала вторая машина, тусклые желтые огни фар едва пробивались сквозь снежное месиво.
Он попытался вернуться за грузовик, но было уже поздно. Эллиот вцепился в руль, нажал на тормоза, почувствовал, как колеса скользят по льду.
Вторая машина остановилась. Грузовик замедлил ход. Все пропускали его, ждали на дороге, смотрели на него — на идиота, который не умеет водить.
Он поднял руку в жесте извинения, но водитель второй машины — белого «фольксвагена-поло» старой модели — вроде бы никак не отреагировал. Отъезжая, Эллиот увидел в зеркале женский силуэт.
Портье, жуя, выскочил из подсобки. По вестибюлю плыл кислый запах какой-то дрянной еды. Играла слащавая песенка «Карпентерз» в аранжировке для струнного оркестра.
— Как прошел день, мистер Эллиот?
Его лицо отливало воском.
— Неплохо, спасибо. Не знаете, какие-нибудь рестораны поблизости еще открыты?
Юноша нахмурился и посмотрел на часы. Он был во вчерашней рубашке: на воротничке виднелись грязные полосы.
— В «Гранде» уже не обслуживают. В баре в вашем номере есть что перекусить.
Арахис и апельсиновый сок, запить водкой по восемь фунтов за порцию.
— Спасибо.
Эллиот направился к лестнице.
— Да, мистер Эллиот, вы не заметили юную леди, когда входили?
Эллиот обернулся.
— Юную леди?
Портье махнул рукой на дверь. На его мучнисто-бледных щеках появился слабый румянец.
— Она была здесь с минуту назад. Спрашивала вас.
Явно ошибка какая-то.
— Меня? Не думаю, что… Как ее зовут?