Эллиот зажал ладони между коленей.
— Значит… Наверное, имя Ханны Карлсон ничего вам не говорит? Моя покойная мать. Не уверен, но, кажется, она тоже знала Зою. Около тридцати лет назад.
Хильдур раздраженно вздохнула.
— Я же сказала. Мы с Зоей. Мы п-потеряли связь. — Она смотрела, как крутится кассета в диктофоне. — Но она… обещала мне эту картину.
Картины. Все сводилось к картинам — их власти, их значению. Вещам, которые приобрели большие вес и завершенность со смертью художницы, по крайней мере для тех, кто понимал их. И Хильдур все еще могла помочь ему. Она могла помочь ему понять, если бы захотела.
С минуту раздавалось лишь ее свистящее дыхание.
— Давайте поговорим о прошлом, — начал Эллиот. — Вообще-то за этим я и приехал, миссис Баклин. Мы можем поговорить о нем?
Хильдур чуть отпрянула, уронив подбородок на грудь.
— Я читал, что вы познакомились весной 1929-го. На «Ревизоре».
— А, Гоголь Николай Васильевич, — мечтательно произнесла она, вновь откидываясь на спинку кресла. — Великий сатирик. Знаете, что в конце жизни он обратился к Богу? Уморил себя голодом… умерщвление плоти, так сказать.
— Именно в театре вы с Зоей стали подругами. Это правда?
— Она обожала театр. Все эти игры с переодеванием. Все эти… м-маски. За маской можно быть самой собой, и никто тебя не осудит.
— Не осудит?
Хильдур, похоже, его не слышала.
— Конечно, настоящей актрисой она никогда бы не стала. В подлинном смысле. Станиславский говорил; ищи истину… внутри. В собственном опыте. Это ее… уб-било бы.
Эллиот наклонился к ней.
— Не уверен, что… Вы говорите, что?.. О чем именно мы говорим?
Хильдур наставила на него скрюченный палец.
— Мой первый муж был русским, знаете ли. Мы повстречались в Париже. Бедный… Николай. Красные отобрали у него все. Он был графом, видите ли. Они убили его маленького сына. Ничего удивительного, если такие люди… если они берут то, что им не принадлежит.
Эллиот нахмурился. Опять Николай.
— Миссис Баклин? Хильдур? — Он дождался, пока она снова посмотрит на него. — Я хотел спросить вас о работах Зои. О ее картинах.
— О чем именно?
— Люди считают, что Зою заботило сохранение наследия. Русской художественной традиции, мистической традиции. Она когда-нибудь говорила вам о чем-то подобном?
Лицо Хильдур исказила гримаса отвращения.
— Все это появилось позже, намного позже. Люди написали это в… г-газетах.
— Так это неправда?
Хильдур качала головой.
— Люди говорят… Люди пишут… — Она ткнула в него пальцем. — Такие люди, как вы.
— Вы утверждаете, что это неправда?
Она фыркнула.
— Зоя, Зоя. Ее Россия была сном. Прекрасным сном. Настоящую Россию она ненавидела.
— Ненавидела?
— Она не говорила об этом. Этого вы не найдете в газетах.
— А как насчет городских пейзажей? Она их дюжинами писала. Она нарисовала все московские особняки.
Хильдур помахала рукой перед лицом, оживившись.
— Сны. Сны. Где севастопольские пейзажи? Где Крым? Вы их не найдете — нет, нет, нет. Их никто не… — она глотнула воздуха, — видел.
Действительно, Зоя бывала в Севастополе, может, не один раз. Ее семья отдыхала в Крыму, когда она была ребенком, а мать и бабка все еще жили там, когда Зою арестовали в Москве в 1921 — м. И это правда, что ни город, ни полуостров никак не фигурировали в работах Зои.
— Вы утверждаете, что все ее картины — простой эскапизм? В лучшем случае ностальгия?
Хильдур изучала его выцветшими глазами.
— Вы курите? — спросила она.
Эллиот покачал головой.
— Я бросил.
— А мне не разрешают. Здесь никому не разрешают. Даже тем, кто… — она понизила голос и подалась вперед, — умирает.
Крупная женщина в купальном халате и полотенце на голове вышла из парилки и побрела к бассейну. Хильдур заметила ее и снова обмякла в кресле.
— Если хотите, можно прогуляться по парку, — предложила она, глядя, как женщина снимает халат. Волны белой плоти вздымались под закрытым купальником в цветочек. — Я достаточно тепло укутана. Там нас никто не увидит.
Эллиот нахмурился.
— Вы уверены, что вам можно? — спросил он. — Судя по вашему голосу…
— Прогулка пойдет мне на пользу, — спокойно произнесла она.
Проходя мимо стойки в приемном, он сказал Биргитте, что хочет взять кое-что из машины, а сам обогнул здание и вошел через служебный вход. Через минуту он стал на сотню крон беднее, зато в верхнем кармане у него появились четыре сигареты и коробок спичек. Когда он вернулся, на Хильдур уже были кожаные перчатки и шерстяной шарф.