— Пойдем к озеру, — прошептала она. — Я знаю одно местечко.
Поминутно оглядываясь, Эллиот вывез ее из оранжереи, мимо бассейна, в сад. Был еще только час дня, но на покрытых снегом лужайках уже лежали длинные тени. Стайка черно-белых птичек суетилась на льду озера, похоже, их разволновало появление маленькой овальной лужицы талой воды в середине.
Эллиот спрашивал Хильдур о Севастополе, о том, почему Зоя никогда не писала его, но та пропускала половину вопросов мимо ушей и трещала о правилах дома престарелых, которые находила деспотическими и глупыми. Она разговаривала с Эллиотом, будто он был не совершенно чужим человеком, а ее родственником. Люди начинают вести себя подобным образом, когда миру становится на них наплевать. Друзья, родственники, персонал, незнакомцы — им все равно, с кем говорить.
От положенных тридцати минут осталось десять.
— Сколько раз вы позировали для Зои? Вы помните?
— Немного, — ответила Хильдур. — Совсем немного.
— И она рисовала вас на золоте?
— Однажды. В последний раз.
Эллиот достал диктофон из кармана. Кассета еще крутилась.
— Как она работала? Какова была техника?
— О, ну, она делала наброски. Много набросков. Это самое долгое. Затем она… п-покрывала панель золотом. Потом надо было прийти через пару дней, и тогда она наносила… к-краску.
— То есть она не делала золотое покрытие заранее?
— О нет. Нет-нет-нет.
— Почему? Большинство художников готовят холсты еще до того, как возникнет сюжет.
— Но не она.
Эллиот всегда полагал, что золото — в первую очередь торговая марка, фон, на котором Зоя научилась делать то, что большинство художников делает на холсте. Но из слов Хильдур явствовало, что играл роль не только размер картины, но и само золото — его тип, вид, способ наложения.
Ботинки скользили по утоптанному снегу. Хорошо, что есть кресло, за которое можно держаться.
— Так говорила она с вами об этом? О своем методе?
Хильдур опять не слушала.
— Она обычно долго смотрела на золото, — продолжала старуха. — Очень долго, и только потом начинала писать. Как на старого друга. Золото — вот что она любила. Оно делало все это возможным, понимаете. Вот почему Зоя никому не позволяла смотреть, как она работает. Никого не пускала в студию.
— Это правда? Никого?
— Никого.
— Даже Карла, своего мужа?
— Особенно Карла.
— Почему вы так говорите?
Хильдур фыркнула, словно это было очевидно.
— Эти двое, — она покачала головой. — Как говорится, похожи, точно гвоздь на панихиду. Лед и пламень. Она держала его на расстоянии от всего этого.
— В смысле, от живописи?
— И разгульной жизни. О да. Она и двух лет не прожила в Швеции, как снялась и уехала в Париж. Она всегда утверждала, что Карл сам предложил. Что он заставил ее уехать. Но я никогда в это не верила. — Внезапно она выпрямилась. — Вон там. Там.
Она показала на березовую рощицу у края озера. Эллиот посмотрел через плечо, готовясь увидеть санитаров в белых халатах, бегущих к ним по лужайке. Знак впереди гласил: «КУПАТЬСЯ ЗАПРЕЩЕНО».
Хильдур сгорбилась и оглянулась на дом:
— Здесь нас не увидят.
Эллиот полез в карман за сигаретами. Он протянул их Хильдур и поднес огонек к той, которую она зажала трясущимися губами. Остальные старуха быстро припрятала под клетчатым пледом.
Эллиот наблюдал, как она затягивается, как напряжение покидает ее тело вместе с медленной струйкой дыма. Он ожидал, что она закашляется, но нет.
Она снова посмотрела на него, не отводя сигарету ото рта дальше чем на дюйм.
— Вы похожи на одного человека, которого я знала, — сказала она. — В Америке. Симпатичный парень. Высокий. — Она ткнула в его сторону сигаретой, глаза ее сузились. — Зоя нарисовала бы вас. — Похоже, ей в голову закралась более мрачная мысль. — А может, и нет. Она не всегда рисовала то, что любила.
Эллиот сунул руки в карманы пальто.
— Расскажите мне о Карле, — попросил он.
Хильдур непроизвольно дернула головой.
— Типичный коммунист-буржуа. Стыдился своих… д-денег. Винил себя за то, что не беден. Всегда ругал ее за то, что она ездила на такси или на своей машине. Боялся, товарищи по партии прослышат об этом.
— Так вы хорошо его знали.
Хильдур вздохнула.
— Не слишком. Актеров он не любил. Считал нас декадентами. Склонными к разврату. — Она пристально разглядывала Эллиота. — В сексуальном плане он был отчаянно традиционен. По лицу видно. — Она повела плечами. — Но все же. Он не заслуживал, чтобы с ним так обращались.