— Итак, вы ищете материал для статьи? — спросил Эллиот.
— Да. Вроде того.
— И что? Зоя была одним из ваших источников?
— Нет.
Журналистка полезла в карман пальто и достала пачку сигарет. Она говорила на школьном английском, с акцентом, но грамматически правильно, совсем как его мать.
— Вы не против, если я?..
— Что творится со Швецией? — спросил он. — Все курят.
Она протянула ему пачку. Эллиот покачал головой.
— Просто зима. — Она прикурила, послав ему мимолетную улыбку. — Людям одиноко.
— И сигареты составляют им компанию?
Керстин задула спичку.
— Что-то вроде того.
В оранжевом свете она выглядела лучше. Не такой бледной. На самом деле, если бы не дешевая стрижка и мешки под глазами, ее можно было бы даже назвать хорошенькой.
— Так что вы хотите мне рассказать? — спросил он.
Она зажала сигарету губами и сбросила пальто с плеч.
— Я работала в «Буковски». Там и узнала ваше имя. У меня там остались друзья.
— Вы? В «Буковски»?
— Я изучала историю искусств в Стокгольмском университете. После выпуска устроилась в «Буковски».
— Должно быть, у вас хороший диплом.
— Вообще-то оценки у меня были так себе, но один из профессоров замолвил за меня словечко. Кажется, вы называете это «блатом».
Никакого смущения, ни намека на оправдания.
— Меня взяли в отдел внутренней оценки. Года три назад. Тогда отдел возглавлял Корнелиус Валландер.
— Да, я в курсе.
Она затянулась, рассматривая его прищуренными глазами. Она вела себя как настоящий профессионал, но в то же время было в ней что-то непрочное, какая-то тревожная хрупкость.
— Вы хорошо его знаете? — спросила она.
— Корнелиуса? Мы знакомы по работе. Довольно давно.
— С тех пор, когда вы еще были торговцем.
Она и это знала. Очевидно, ходили слухи.
— Верно. Когда я еще был торговцем.
— Но вы больше не торгуете.
— И что?
Она пристально разглядывала его.
— Просто хотела узнать, участвуете вы в этом или нет, вот и все.
Сперва втиралась в доверие, теперь пошли намеки. Эллиот едва не рассмеялся.
— Участвую? Участвую в чем?
К ним подошел служащий отеля, тот же юноша, что обычно трудился за конторкой портье.
— Чего-нибудь желаете, мистер Эллиот? Мисс?
Само подобострастие, как будто знал что-то. Один из адвокатов у барной стойки таращился на Керстин, облизывая губы.
Они заказали кофе.
— Может, расскажете мне, в чем дело? — произнес Эллиот.
— Валландер выступал свидетелем при составлении завещания. Завещания Зои. Странно, не правда ли?
Керстин осторожно выдохнула. Она подняла голову, и свет выхватил маленькую вмятину у нее на лбу, узкую, но ясно различимую, примерно в дюйм длиной, исчезающую под волосами. Он задумался о том, какой несчастный случай мог оставить подобный шрам.
— Простите, я вас не понимаю.
— Я говорю о завещании, которое было составлено за несколько дней до смерти Зои, завещании, по которому практически все отошло доктору Петеру Линдквисту, включая все картины из ее личного собрания. Это врач Зои.
— Я знаю, кто он. И что?
— А знаете, кто именно составил это завещание? Я вам скажу: адвокат Линдквиста, вот кто. — Она кивнула и сделала паузу, чтобы до Эллиота дошел смысл сказанного. — Его зовут Томас Ростман. Я раскопала, что он защищал Линдквиста по делу о профессиональной небрежности восемь лет назад, в Упсале.
— О профессиональной небрежности?
Она кивнула и зажмурилась, в очередной раз затянувшись.
— Детали я пока выясняю. Я слышала, что одна несчастная лишилась почки. Здоровой почки.
— Так что вы утверждаете? Завещание — подделка?
Керстин молча курила и наблюдала за ним.
— Что ж, я не хочу испортить вам статью, — сказал он, — но не слишком ли вы торопитесь с выводами?
— Торопилась бы. Если бы не знала, что она хотела сделать со своими картинами.
Она произнесла это так, словно действительно знала.
— Полагаю, вы собираетесь сказать, что она хотела их уничтожить.
Керстин склонила голову набок и нахмурилась.
— Нет. Почему вы так думаете?
— Забудьте. Просто… Так что она хотела сделать, согласно вашей теории?
— Это не теория. Это то, что она мне сказала. Часть картин предназначалась государственным галереям в Швеции и Франции. Одна — школе искусств в Италии, и как минимум одна — музею Монпарнас в Париже. И были еще люди, которым она обещала оставить картины.