Правда в том, что ему хватило дурости побежать за девчонкой в переулок, где на него и напали. Остальное — кошмар распаленного романом воображения, который захватил его разум во время сна и который он теперь ошибочно принимает за явь. А даже если это и явь, это ничего не доказывает. Революция еще не закончена. Нельзя ждать от большевиков, чтобы они одновременно выиграли гражданскую войну и излечили все социальные язвы России.
Тем же вечером Чильбум отправился в Кремль, чтобы послушать речь Троцкого о перспективах мировой революции. Он с нетерпением ждал этого дня. Троцкий вещал на доступном Чильбуму немецком — официальном языке Третьего Интернационала и приправлял свое выступление шутками, которые даже Ленину были не по зубам. Но, сидя в переполненном зале и слушая, как растет самосознание международного пролетариата, Карл невольно возвращался мыслями к рассказу Линдхагена. Он обнаружил, что обращает внимание на обмолвки, слухи, рассказы, которым прежде не придавал особого значения.
Ленин сказал, что насильственное изъятие зерна у крестьян неизбежно ведет к «перегибам». Это замечание часто всплывало в последних его статьях и речах. Перегибы. В годы засухи и жестоких морозов в чем состояли перегибы? Лишь в том, сколько именно еды отбирали у крестьян? И в том, как именно отбирали? Если верить некоторым американским делегатам, выдающиеся российские граждане, в том числе Максим Горький, писатель и друг Ленина, молили американское правительство о продовольственной помощи. Однако в советской прессе не было ни единого упоминания о голоде, и уж конечно никаких его признаков не наблюдалось на Конгрессе.
С промышленностью тоже не все было гладко. Фабрики, которые он посетил, казались образцами дисциплины и братской гармонии, но русский друг рассказал Фредерику Стрёму, что большинство фабрик бастовали всего несколько месяцев назад и что множество рабочих были убиты во время стачек.
А потом случился мятеж на Кронштадтской военно-морской базе. Никто не говорил ни о самом восстании, ни о методах его подавления. Словно ничего не случилось, хотя сомнений быть не могло: тысячи моряков, бежавших в Финляндию по льду, принесли исчерпывающие свидетельства.
Усилием воли Чильбум заставил себя не думать об этом. В его воображении маячил образ маленькой проститутки, ее белое голое пузо, мешаясь с Троцким, порицающим антикоммунистическую ересь. Немецкая и голландская делегация возмущались, что Советский Союз ведет торговлю с капиталистическим Западом вместо того, чтобы активно экспортировать революцию. Чильбум представил мальчика, затоптанного до смерти, представил, как хрустят под ботинками его хрупкие кости.
Он напомнил себе, что часть его миссии в Москве — раздобыть у русских денег. Шведской партии необходимы средства на газету и организацию, в особенности теперь, когда экономический климат улучшился. Революция скоро обновит мир. Но для этого нужны терпение, дисциплина и более всего — прозорливость. Он оглядел зал и увидел их — в высоко поднятых головах русских делегатов, напряженных и страстных лицах. Настоящее уже стало историей. Они сражаются за будущее, за переустройство мира. Малолетняя проститутка и воришка — обломки старого мира, в худшем случае — тягостный побочный продукт переходного времени. Потому что объективно, с научной точки зрения в социалистическом государстве, которое скоро будет построено, их существование невозможно.
Он достал кожаную записную книжку из внутреннего кармана и вывел карандашом: Центральному комитету — Линдхаген — рекомендовать исключить.
19
Все переводчицы были буржуазного происхождения. Они носили накрахмаленные белые блузки и плиссированные юбки. Они говорили мягкими кроткими голосами. Чильбум наблюдал за ними на банкетах и заседаниях — образованные дамы, ставшие служанками диктатуры пролетариата. В этом было особое волнующее удовольствие. Как смотреть на коленопреклоненную принцессу, которая чистит тебе ботинки.
Он гадал, таят ли они обиду, вынужденно прислуживая людям, которые некогда прислуживали им. Если так, они хорошо притворялись, выполняя свои обязанности усердно и даже с энтузиазмом. Он принял это за долгожданное свидетельство того, что даже те, кто пострадал от революции, способны принять ее, как принял он. Он хотел бы, чтобы его соотечественники увидели это.