На ужине в честь Коммунистического союза молодежи бородатый русский делегат по фамилии Потресов заметил, что Чильбум разглядывает хорошенькую брюнетку. Из-за состояния российского образования без «бывших» на конгрессе не обойтись, равно как и на государственной службе вообще, объяснил он на ломаном английском. Но это всего лишь временная мера. Скоро оппортунистические и чуждые элементы будут изгнаны из органов власти, и этих благородных белокожих девушек заставят трудиться как следует — на коленях или на спине, сказал он. И засмеялся, обдав Чильбума зловонным дыханием.
Брюнетке было лет восемнадцать, ровно в два раза меньше, чем Чильбуму. Она была невысокой, но фигуристой, с крепкими, девичьими, высокими грудками. Глаза ее были темными, пронзительными, зрачки их напоминали Чильбуму черное стекло. Он продолжал наблюдать за ней, пока бородач рассказывал, как во Владимире большевики, стремясь национализировать средства производства, объявили всех женщин старше восемнадцати государственной собственностью и потребовали, чтобы те зарегистрировались в Бюро свободной любви. Потресов сказал, что вот уже шесть недель мечтает добраться до Владимира, но поезда не ходят.
Чильбум попытался заговорщицки хохотнуть, но вышло как-то без души. Было что-то бездумное в болтовне этих русских, что-то развратное. Чужие страдания ожесточили их.
Глаза Потресова сузились, а язык начал заплетаться. На банкете подавали шампанское, но он весь вечер только и делал, что хлестал водку.
— Стало быть, это твой тип, — сказал он. Чильбум не сразу понял, что Потресов говорит о девушке. — Скромная, но дорогая.
— Дорогая? В каком смысле?
— Ее семья владела московской железной дорогой. Говорят, она стала бы фрейлиной царицы. Если бы мы не расстреляли ее.
Чильбум теперь и сам это видел: то, как она сидит, чуть более прямо, чем все остальные, как складывает руки на коленях, когда они не заняты. В ее манерах было столько утонченности, категорически не согласующейся с революционными временами.
Девушка подняла глаза, поймала взгляд Чильбума и снова уставилась вниз.
Сердце его подпрыгнуло.
— А теперь? Что теперь?
— Секретарша в Реввоенсовете, мужа только что выпустили из дурдома.
— Мужа?
Потресов наклонился ближе.
— Осведомитель Чека. Стучал на друзей.
Он лениво провел ладонью поперек горла.
Рядом с девушкой сидел член индийской делегации по фамилии Рой. Он разговаривал с набитым ртом, положив руку на спинку ее стула. Чильбум заметил, как девушка подалась вперед, чуточку сгорбилась, избегая прикосновения, но не переставала улыбаться, чтобы Рой ничего не заметил.
Официанты поставили перед ними тарелки с жарким из утки, картофельным пюре и капустой.
— Похоже, у тебя есть соперник, — заметил Потресов. — Говорят, он послал ей в номер цветы. Цветы, представляешь!
— Как ее зовут?
— Ее зовут, ее зовут… — Потресов снова схватился за бутылку. Чильбум попытался прикрыть свою рюмку, и водка пролилась ему на манжету. — Не помню. Но если ты ее хочешь, трахни, пока тебя не опередили. — Он махнул водки и поморщился. — Все эти благородные девки в итоге раздвигают ноги за еду. Вопрос только перед кем. И как часто.
Девушка снова посмотрела на него. Она его заметила. И она оценивала, эти темные глаза видели его насквозь.
Палец Роя поглаживал ее шею. Индиец наклонился и что-то шепнул ей на ухо, что-то, от чего она инстинктивно, хотя почти незаметно, вздрогнула.
С того вечера он не переставал наблюдать за ней. На заседаниях и обедах он смотрел, как она слушает, говорит, улыбается (когда требовалось улыбаться), щурится от смеха, обольстительным жестом заправляет волосы за ухо, когда кто-то наклоняется, чтобы поговорить с ней. В ее уязвимости проглядывала вчерашняя школьница — староста в день смотра. Но было и что-то другое, какая-то опытность, в том как она держалась в компании мужчин, и дело не только в хорошеньком личике. Он видел это, видел, как мужчины становятся неуклюжими и бесхитростными, когда она рядом, как они мямлят и льстят, стремясь заслужить ее одобрение.
Он представлял, как она пропускает драгоценную ткань меж бледных пальцев, эта скромница, похожая на куртизанок из европейских романов. Любовницей царя была балерина. Возможно, ее постигла бы та же судьба, если бы царя не свергли. Трахающиеся знатные дамы. Он воображал ее в корсетах и ажурных нижних юбках, она лежит на позолоченной кушетке, ноги задраны к небу, а верховный правитель с подкрученными усами вовсю пялит ее.