Но в те моменты, когда никто не смотрел, она прекращала играть, глаза ее стекленели, и она уносилась куда-то далеко. Ему казалось, что он видел, как блестят слезы, не раз замечал, как она тяжело сглатывала, пытаясь вернуться в настоящее из неведомых мрачных дум. Иногда на него накатывала злость, что такие важные события не захватывают ее целиком и полностью, что она позволяет себе быть где угодно, но только не в этом обществе, обществе мужчин, которые перекраивают мир. И в то же время ему хотелось знать, куда она ускользает.
Он выдумывал себе причины для того, чтобы смотреть на нее, для тревоги, которую испытывал, когда не мог ее найти.
Потресов был неправ: ее притягательность не имела ничего общего с классовой принадлежностью. Она затмила пыльные анахронизмы русской аристократии. Ее создали силы более фундаментальные, нежели среда воспитания. Свойства ее характера были врожденными.
На следующий день их повели на экскурсию в студию архитектора, смотреть на двадцатифутовую модель памятника Третьему Интернационалу, гигантскую башню из стали и проволоки, напомнившую Чильбуму спиральную горку в парке аттракционов. Индиец Рой вел себя демонстративно. Он продолжал донимать девушку, не обращая внимания на архитектора, который пытался объяснить свой творческий порыв, касался ее руки, пока тот говорил. Когда все гуськом потянулись к выходу, он приобнял ее за талию, словно она сама не нашла бы дороги.
Карл хотел спасти ее, но какой бы повод он ни избрал для вмешательства, намерения его были бы очевидны. Все смотрели на нее и думали о том же. Он решил улыбнуться ей, когда она в следующий раз посмотрит на него — вежливо улыбнуться, в знак признательности, не более того. Но следующего раза не было. Как будто она уже увидела все, что хотела. Он упускал один шанс за другим, и то, что она не смотрела на него, то, что она отказывалась на него смотреть, тоже начало его злить. Невероятно, но за потупленными глазами и кроткими улыбками она продолжала считать, что слишком хороша для него.
Чильбум верил, что люди становятся лучше, утонченнее. Но большинство его русских товарищей, казалось, наслаждались своей неотесанностью. Он хотел показать ей, что отличается от них, что понимает ее неприязнь. Образованному человеку непросто находиться в сердце пролетарского движения, приближать триумф рабочего класса, не поддаваясь его порокам. Он хотел, чтобы она поняла.
Неожиданно судьба дала ему шанс. Они должны были встретиться с одними русскими чиновниками, чтобы обсудить вопрос финансовой поддержки. Цет Хёглунд заявил, что им нужна личная переводчица, говорящая по-французски, и в тот вечер вся шведская делегация с топотом спустилась на первый этаж гостиницы. Там, в спальне рядом с пекарней, он обнаружил трех девушек. Она была среди них.
Девушки не ждали гостей. Одна прикрывалась блузкой. Другой, блондинке по имени Татьяна, с короткими кудряшками, тесно прилегающими к голове, было все равно. Она стояла в одной сорочке и чулках и любезно улыбалась. Только брюнетка была полностью одета, хотя две верхние пуговицы ее блузки были расстегнуты и на шее виднелся маленький золотой крестик.
— Прошу прощения, товарищи, — сказал Хёглунд, но прежде чем они успели выйти из комнаты, Чильбум сделал шаг вперед.
— Нам нужна переводчица на пару дней. Вы не согласились бы?..
Он гадал, узнала ли брюнетка его, если она вообще была в курсе, что он за ней наблюдает. Он почувствовал, что краснеет.
Она протянула руку.
— Меня зовут Зоя, — сказала она.
Он навсегда запомнил, какой неожиданно холодной оказалась ее ладонь.
В тот вечер в театре он сидел рядом с ней. Сосредоточиться на пьесе было непросто. Ее близость натягивала нервы до предела. Желудок сводило, ныла выпуклость в паху. Он представлял, как прижмется к ее губам, отымеет ее прямо в театре, как тела их сплетутся в единое целое.
Давали политическую комедию, смесь фарса, мюзик-холла и триумфальных песен. Лица персонажей-капиталистов были вымазаны белым гримом, все они с отвращением воротили нос, когда приходилось общаться с пролетариями. За одним из них, тем, что в цилиндре, бегала горничная с миской воды и полотенцем. Оказалось, что он политик. Всякий раз, пожав пролетарскую руку в ходе предвыборной кампании, он быстро поворачивался к служанке и мыл руки до локтей. Зрителям это нравилось, особенно русским в партере. Они смеялись, свистели, вскакивали на ноги и потрясали костлявыми кулаками.
Когда просили, Зоя переводила на немецкий. Всех членов делегации поразила ее беглая речь. Большинство переводчиц говорили только по-французски или на ломаном английском. Чильбума похвалили за удачную находку.