Пьеса шла уже час, когда Хёглунд извинился и вышел вместе с Фредериком Стрёмом и еще несколькими делегатами. Чильбум повернулся к девушке, полный решимости заговорить о чем угодно.
— Давно вы?..
Банальный вопрос. Она повернулась и посмотрела на него, слова застряли в горле. Ему показалось, что она улыбается.
— Вы работаете в Реввоенсовете, верно?
— На телефоне. Всего месяц.
— А до того?
— Училась на художницу.
На сцене пролетарий подпалил длинную седую бороду попа. Несчастный забегал кругами, повалил багровый дым. Зрители разразились хохотом. Потресов рассказывал ему, что в деревне чекисты проделывали все то же самое, вот только бензину немного добавляли, чтобы горело жарче. Потом священникам вырывали языки и выкалывали глаза во благо прихожан. Но вообще-то Потресов любил эпатировать, особенно иностранных делегатов, которым еще только предстояло пустить кровь врагам в революционной борьбе.
— Вам это непросто? — спросил Чильбум.
Он почувствовал, что она снова смотрит на него. Вопрос ее удивил.
— С английским сложнее всего. По-французски и по-немецки я говорю неплохо, но…
— Я не о языках. Я… обо всем. Всем этом. Мне сказали, вы из семьи… — Он пожал плечами, не зная, как избежать враждебного тона.
— Капиталистов?
— Дворян, вообще-то. Аристократов.
Она отвернулась, вздернув подбородок.
— Кто вам это сказал?
— Один любитель выпить. Беспокоиться не о чем.
Если она и была напугана, то хорошо это скрывала.
— Это правда? — спросил он.
— Нет. У нашей семьи не было титулов.
— Не было титулов…
— Бабушка владела крупным поместьем в Тамбове, отец — типографией и несколькими текстильными фабриками. А отчим был солдатом. У него тоже было поместье, неподалеку от Санкт-Петербурга.
— Так вы были очень богаты.
Похоже, ее позабавило что-то на сцене. Она улыбнулась.
— О да, очень богаты. И все это досталось бы мне. Я была единственным ребенком. Но случилась революция.
— И теперь?
— Теперь мы бедны, как и все.
Никакой горечи или жалости к себе. Просто констатация фактов. Он не мог не восхищаться этим. В ее признаниях чувствовалась скрытая сила, словно ничего из случившегося не имело особого значения.
Он наклонился ближе, упершись локтями в колени.
— Вас это не беспокоит? То, что вы потеряли так много?
— Если бы я ничего не потеряла, я бы была одна такая. Одна во всей России.
— А вы не хотите оставаться в одиночестве.
Она не ответила. В партере раздался очередной взрыв хохота. Несмотря на ее слова, он ощущал приятную власть над ситуацией. Это так непохоже на то, что он обычно испытывал в обществе красивых женщин.
— И где она сейчас? Все еще в России?
— Кто?
— Ваша семья. Ничего, что я спрашиваю?
— У меня только мать и бабушка. Я оставила их в Севастополе.
— В Севастополе? Что вы там делали?
Она уронила голову. И ничего не ответила.
— Простите. Я любопытен, вот и все. Боялся, что мне не представится другой возможности поговорить с вами.
Внизу, в партере, аплодировали финальной победе пролетариата. Банкиров и священников, оставшихся уже в одном исподнем, несла вниз головами навстречу гибели толпа рабочих и красноармейцев.
— Вы можете говорить со мной, когда захотите, — сказала Зоя. — Мне платят за то, чтобы я находилась в полном вашем распоряжении.
Актеры вышли на поклон, зрители аплодировали и топали ногами. Прежде чем Чильбум успел сказать еще что-то, зажегся свет и толпа потекла к выходу.
Той ночью он лежал без сна в скрипучей кровати с пологом, голова кружилась от водки и теплого шампанского, и вспоминал ее слова, пытаясь разгадать их, прочитать между строк.
Гадкое лицо Потресова выплыло из темноты. Все эти благородные девки в итоге раздвигают ноги за еду. Вопрос только перед кем. И как часто.
Действительно ли она просто констатировала факт? Достаточно пригласить ее в постель, и она придет в обмен на деньги, быть может, или кусок мыла, или словечко, замолвленное перед ее начальством? Или с точностью до наоборот? Установила рамки их отношений, напомнила, что они исключительно профессиональные и останутся таковыми невзирая ни на что.
Чем его зацепила эта девушка? На родине он знал куда более красивых женщин, но ни одна не вызывала такого прилива крови к паху. Что, если он еще раз спустится туда, вниз, в ее комнату, прямо сейчас? Он может сказать ей что-нибудь для вида. Вы должны перевести мне кое-что немедленно. Наверху.