Иногда его это не волновало. Иногда они смеялись, как прежде, и тогда все их разногласия сжимались до размеров печальной, нелепой шутки. Смех позволял взглянуть на мир под любимым им ракурсом, так, как он хотел бы всегда на него смотреть, но, увы, не мог.
На второй год брака он заговорил о детях. Зачем спешить, ответила она.
— Я растолстею, растяжки появятся. У нас еще куча времени впереди.
— В молодости проще вернуть форму после родов. С возрастом это станет сложнее. Я думал, ты правда хочешь детей.
— Ну конечно, хочу, — согласилась она. — Только не сейчас.
Они возвращались к этому разговору дюжину раз. Он с недоверием относился к свободе, за которую она так отчаянно цеплялась. Она казалась ему ничем иным, как свободой уйти.
Потом неожиданно ее мать серьезно заболела, и все изменилось. Он помнит, как ехал из больницы после лихорадочного перелета в Прагу, все в том же костюме, в котором был на работе, когда сообщили, что у нее инфаркт. Три часа ночи. Он помнит пустые улицы, шеренги темных величественных зданий, призрачные полосы света, бегущие по лицу Нади. Все висело на волоске. Ее мать шесть часов пролежала в коме, прежде чем уколы вернули ее к жизни.
В эти мгновения впервые в жизни он, казалось, увидел город ее глазами: покинутый дом, место, которому она принадлежит, но от которого оторвана. Подобно черной дыре он с невероятной силой притягивал ее к себе.
Он помнит, как она накрыла его ладонь своей. В ее глазах была печаль и отчуждение. Она вцепилась в него так крепко, что он чувствовал, как ногти впиваются в кожу.
— С ней все будет в порядке. Не беспокойся, — произнес он.
Она не ответила. Потом, словно гром среди ясного неба, сказала:
— Ты прав. Давай больше не будем ждать. — Как будто они ни о чем другом весь день и не говорили.
Он не спросил, почему она передумала. Он решил, она хочет ребенка ради матери, пока еще есть время, на случай если следующий приступ станет роковым. Он рассматривал это как решение, которое она наконец приняла после долгих лет лицемерия: она останется с ним до конца своей жизни.
Домой они ехали в тишине, держась за руки. Он был слеп и не понимал, что ребенок предназначается не матери, и даже не им обоим. Когда Надя сидела в больничном коридоре в ожидании приговора, пока врачи трудились в палате интенсивной терапии, перед ней мелькнул проблеск будущего, пропасть одиночества. В ужасе она попыталась найти ответ, гарантию того, что она никогда больше не будет одна, что бы ни случилось.
В своих снах он тоже сидел в том коридоре и ждал возвращения врачей. Он ждал, пока остатки его жизни медленно превращались в руины — его бизнес, его семья, его последний шанс в «Буковски». Он ждал и ждал в надежде на понимание, понимание, которое освободит его.
21
Корабль Зои вошел в гавань Стокгольма за два дня до Рождества, силуэт города выплывал из предрассветного тумана, серое на сером, огни фонарей мерцали вдоль берега, словно бледные звезды. Прошло две недели после того, как она покинула Москву по паспорту Карла Чильбума. Большинство ее друзей и семья понятия не имели, что она уезжает. Не было времени сказать им. Даже те, кто знал, не пришли ее проводить. Она оставила родину без единого слова прощания.
Эллиот читал письма за кухонным столом, над его головой висела новая стоваттная лампочка. Письма грудами лежали повсюду: на стульях, на полу, на столах. Ноутбук был включен в розетку за плитой, и шнур удлинителя змеей вился по блестящим каменным плиткам.
Обилие деталей больше не устрашало его. Вспышки понимания маяками озаряли море слов. Постепенно складывались цельные картины — хронология, последовательность, связи. Он все еще далек был от понимания, но чем больше он читал, тем яснее становилось прежде недостающее или странное. Пробелы в его знаниях превращались, факт за фактом, строчка за строчкой, в простые, поддающиеся формулированию вопросы.
Он работал без передышки, питаясь подслащенным кофе и булочками из столовой отеля. Каждое письмо о чем-то говорило, помогало восстановить картину. Иногда он ставил под сомнение прежние догадки или вовсе отбрасывал их. Он старался побольше заносить в компьютер, но всякий раз, когда он возвращался к экрану, информация на нем была устаревшей, отставшей от хода его мысли. История развивалась по своим собственным законам, как живая. Он начинал понимать не только очевидное, но и недосказанное. Научился находить в письмах вещи, невидимые случайному читателю: умолчания, отговорки, притворство, ложь.