Чистый совершенный звук эхом разносился над его головой.
Он завернул за угол, идя на голос. Розовое объявление на дверях церкви, напечатанное поверх серого скрипичного ключа, гласило на чешском: Моцарт, Шуберт, Рихард Штраус; концерт студентов Пражской консерватории. Он проскользнул внутрь и занял место в середине зала.
Три девушки. Одна поет, другая играет на пианино, третья сидит рядом и переворачивает страницы. Эллиот не мог понять, что это за чудесная песня, не мог разобрать даже язык. Зрителей было меньше двух десятков, в основном старики и горстка сокурсников, как решил Эллиот. Свет струился сквозь высокие окна на свежепобеленные стены.
Надя переворачивала страницы. У нее были темные волосы до плеч, схваченные лентой, и тонкие белые руки. Она старательно следила за партитурой, лишь изредка посматривая на зрителей. Когда она заметила его, у Эллиота перехватило дыхание: его глаза на миг встретились с ее зелеными глазами.
Всякий раз, переворачивая страницу, она поглядывала на него, возможно недоумевая, кто он, этот незнакомый любитель музыки в сшитом на заказ костюме. Всякий раз, когда она возвращалась к музыке, он смотрел на нее, медленно вбирая каждую деталь: изгиб шеи, линию губ.
Она бесценна. Эта мысль явилась ему так ясно, словно он вычитал ее в каталоге. Когда она улыбалась ему, у него кружилась голова от сознания, что скоро, возможно, она будет принадлежать ему.
Телефон подпрыгнул в его руке.
— Алло? Гарриет?
Но это была не Гарриет. Это был Корнелиус.
— Звоню, чтобы узнать, как у тебя дела.
— Застрял в аэропорту. Я должен был…
— В аэропорту?
— Дела нарисовались. Я должен был вернуться в Лондон сегодня днем.
— Ну, у тебя нет шансов. Разве ты не слышал? В лучшем случае полеты возобновятся завтра. В Скавсте самолет съехал со взлетно-посадочной полосы.
Телефон издал несколько громких гудков. Батарейка уже садится. Как и сам аппарат, она отслужила свое и держала заряд всего несколько часов.
— Корнелиус, я должен…
— Возвращайся в Стокгольм и приходи на ужин. Для этого я и звоню, хочу пригласить тебя.
— Очень мило с твоей стороны, Корнелиус. Но если честно…
— У меня есть корыстный мотив, разумеется. Мне нужен отчет о работе над каталогом. Ты так загадочен, что уже пошли разговоры.
За благодушием — нетерпение. Эллиот закрыл глаза рукой. Правда в том, что Фредерик Валь хочет убедиться, что все идет по плану. Вот только Эллиоту нечего ему показать.
— И что там со сводкой? Как она продвигается?
— Почти доделал, — сказал Эллиот. — Почти.
— Хорошо. Знаешь, она правда нужна нам…
— К следующей неделе. Да. Я получил твое сообщение. Обещаю, она будет у тебя.
Молчание. Потом Корнелиус заговорил с привычной бодростью:
— Значит, увидимся вечером? У меня?
— Да. Я приду.
— Вот и прекрасно. Будет еще кое-кто, с кем, я думаю, тебе стоит поговорить. В смысле, о Зое.
— О Зое?
Но прежде чем Корнелиус успел произнести еще хоть слово, аккумулятор сдох.
26
Один из таксофонов в здании аэровокзала был неисправен. К остальным змеились очереди. Когда Эллиот наконец добрался до телефона, то обнаружил, что тот не принимает его кредитку, немедленно выплевывая ее без объяснений, словно не сомневаясь, что она ни на что не годится. Он попытался скормить ему мелочь, но оказалось, что на международный звонок ее не хватает. Люди за ним завздыхали и поджали губы, когда он еще раз попробовал сунуть кредитку — с тем же успехом.
Он вернулся в машину, заплатил за дневную парковку и направился обратно в город. Шоссе было закрыто, за исключением одной полосы, машины осторожно пробирались вперед через слепящий ветер, теснясь и снижая скорость по мере приближения к городу, образовав в итоге единый затор, растянувшийся на мили. Он уставился на часы на приборной панели, минуты текли, и он пытался представить, что происходит в Лондоне. Надя, должно быть, стоит перед большим зеркалом, готовится к слушанию, следуя советам адвоката относительно того, как она должна выглядеть: уязвимой и хорошенькой, если судья мужчина, серьезной и безобидной — если женщина. Гарриет Шоу сказала, судьи-мужчины обычно больше сочувствуют отцам. Многие из них и сами отцы. Но Эллиот не переставал надеяться, что судьей окажется женщина. Надя всегда добивалась своего, если в деле были замешаны мужчины. Даже ее друзья в Праге говорили ему об этом. То, что кто-то сейчас оплачивает счета от ее адвоката, лишь последнее из доказательств. Она получала то, что хотела, а когда становилось недостаточно, меняла любовника.