— Как хочешь. Я прослежу, чтобы так и было.
Зная его, Дюрандаль ожидал подобного ответа и уже отдал необходимые распоряжения. Ему не нужно было отменять их, что пришлось бы сделать, пожелай Монпурс отсрочки. Он сидел с заключенным и разговаривал о старых добрых временах, хотя теперь все старые дни казались ему добрыми. Когда пришли инквизиторы, это застало Монпурса врасплох. Он глубоко вздохнул.
— Ты не теряешь времени зря, милорд! — сказал он. — Что ж, спасибо за это.
В случае государственной измены на процедуре Испытания по закону должен присутствовать кто-либо из членов Тайного Совета. Дюрандаль не уступил бы этой жуткой обязанности никому, но если это были не худшие минуты в его жизни, он не знал, какие тогда должны считаться худшими. Они тянулись бесконечно. Часовня в Бастионе представляла собой обычную вонючую темницу, такую крошечную, что ему пришлось прислоняться спиной к скользкой стене, стоя почти на черте октаграммы. Монпурс сидел в центре, привязанный к стулу; лицо его было скрыто милосердной тьмой. Где-то в середине процедуры Дюрандаль с яростью обнаружил, что одним из заклинателей является Кромман, но духи уже собрались, и он не посмел вмешаться.
В ритуал вовлекались Вода и Огонь, но в первую очередь Воздух, и под конец казалось, будто тишина свистит, разорванная ураганными ветрами. Несколько раз Монпурс всхлипывал и начинал биться. В конце процедуры он просто обвис на веревках, уронив голову.
— Вы не изувечили его, идиоты?
— Он просто лишился чувств, милорд, — тихо ответил Великий Инквизитор. — Это в порядке вещей. Хотите, мы выльем на него воды.
— Конечно, нет, кретин! Отнесите его в постель и вызовите лекаря.
— Не думаю, милорд Канцлер, что это необходимо.
Выждав ровно столько, сколько было возможно, не нарушая правил, и уверив себя в том, что он не может больше заставлять сопровождавших его Клинков ждать, и что это он делает, щадя чувства Монпурса, Дюрандаль вышел и вернулся во дворец.
Тратить время на сон было досадно. Лишиться сна оказалось пыткой. Через два дня он явился к Королю, чувствуя себя так, словно его голову все это время мариновали в уксусе. Он швырнул Амброзу на колени стопку листов в дюйм толщиной.
— Сопли! — выдохнул он. — Дешевый треп! Полный вздор! Тут не за что даже судить, не то что приговорить. Он принимал подарки — но это никогда не влияло на его решения. Он резко отзывался о вас за вашей спиной — кем бы он был, если бы не делал этого? Я говорил и похуже. Он откладывал исполнение ваших решений в надежде на то, что вы передумаете, — вы так и делали несколько раз. Он позволял вам побеждать его в фехтовании. Когда это подобострастие считалось государственным преступлением? Сир, этот человек невиновен! У вас не было слуги вернее и преданнее!
Король хмуро посмотрел на него своими свиными глазками.
— Ступай и поговори с ним!
— Что?
— Ступай и поговори с заключенным! Это приказ, канцлер!
И Дюрандаль отправился обратно в Бастион. Он обнаружил Монпурса в той же темной, вонючей камере, что и в прошлый раз; тот лихорадочно пытался писать что-то в почти полной темноте. Весь пол под узкой бойницей, пропускавшей в камеру ничтожное количество света и свежего воздуха, был завален бумагами. На полу он и писал, так как стола в камере не было.
— Лорд Раланд! — Звеня цепями, он вскочил. — Я так рад, что ты пришел! — Казалось, он вот-вот расплачется.
— Я прочел твои признания, и…
— Но это не все, далеко не все! Столько всего я хотел включить туда, а они мне не дали! О, друг мой, я так рад возможности рассказать тебе, как я предал тебя. Я тебе завидовал. Я ненавидел тебя за твое искусство фехтования! Когда ты побил меня в поединке за Королевский Кубок, я хотел броситься на тебя с боевым клинком. Когда ты фехтовал с Королем в ту первую твою ночь при дворе, выставив нас всех трусами и подхалимами, я наговорил тебе столько ужасных вещей! Я возненавидел тебя за собственный срам, за позор, который я навлек на себя, на всю Гвардию. Когда мы впервые говорили с тобой, в ночь моих Уз, я пришел и благодарил тебя, но не потому, что действительно был благодарен тебе. Нет, просто это дало мне почувствовать себя таким благородным. Я был жалкой личностью в те дни.
Известно ли тебе, что я грешил рукоблудием, там, в Айронхолле? О, я знаю, что этим занимались все, но это не оправдывает те похотливые образы, те грязные помыслы… Погоди, я тут все записал…
Он принялся рыться в бумажках. Он не хотел, не мог прекратить признаваться во всех мыслимых грехах, которые совершал или о которых только думал, какими бы мелкими они ни были. Не прошло и минуты, как Дюрандаль забарабанил в дверь и заорал страже, чтобы она выпустила его. Изменения, как ему сказали, были необратимы.