— Сильное.
— Выходит, быть с Клинком не так уж страшно?
— Можно привыкнуть.
— Почему бы не начать с того, чтобы сходить со мной на завтрашний маскарад?
Она изумленно взглянула на него:
— О, с удовольствием! Вы это серьезно?
Они разошлись через час, когда ему пора было заступать на дежурство. Он забыл спросить ее имя. К концу маскарада он знал его, и еще знал, что это и есть та рыбка, которую ему очень хочется вытащить на берег. Надо только тянуть леску поосторожнее.
Кэт была на этот счет другого мнения. На следующий день после маскарада, когда они рука об руку шли меж цветущих кустов, она спросила его:
— Этот ваш страшный ритуал с пронзанием сердца — от него остаются шрамы?
— Два — на груди и на спине. У меня их четыре.
— Я хочу посмотреть на них.
Земля и пламень!
Он отвел ее к себе — в маленькую, плохо освещенную комнатку, почти полностью занятую большой постелью. Он запер дверь — в своем кругу Клинки ведут себя бесцеремонно — но она не возражала. Она отвернулась, разглядывая гравюры на стене, а он встал ближе к свету. Пока он снимал камзол, а за ним рубаху, сердце его колотилось так, словно он не оставался наедине с женщиной много лет. Потом она обернулась. Он протянул руки; она бросилась в его объятия.
На шрамы она даже не обратила внимания.
Очень скоро он понял, что опыта в любви у нее нет. Зато у него опыта хватало. Он был искушен и — по такому случаю — особенно осторожен. И исключительно удачлив.
После, когда они лежали обнявшись, он шептал ей на ухо много всякого, но запомнил только одно:
— Ты меня поражаешь. Мы знакомы всего два дня.
Она прижалась к нему еще крепче.
— Я люблю тебя уже много месяцев. Неделю за неделей я старалась попасться тебе на пути, а ты, кажется, меня и не замечал.
— Я замечал. Я всегда боялся, что ты подумаешь… что вблизи Клинок будет тебе неприятен.
— Еще как приятен.
— Трубы и раскаленное железо, кинжалы… а на что похож я сейчас?
— Мм? — Она потеребила волосы у него на груди. — Это словно лежать в постели с мечом.
— Ты имеешь в виду обнаженного Клинка?
— Вот именно.
— Значит, говоришь, много месяцев? Тогда за мной большой долг. Расплачиваться и расплачиваться.
Она вздохнула и потянулась.
— Начинай прямо сейчас.
4
На следующий день он дежурил в приемной вместе с Парсвудом и Скримпнелом. Они тайком резались в кости, катая их на подушке, чтобы не шуметь, и не обращая внимания на неодобрительные взгляды ожидавших аудиенции — те прекрасно понимали, что Клинки не позволили бы себе этого, будь здесь кто-нибудь мало-мальски значимый. Вечерело, пажи зажигали лампы, Камергер шуршал бумагами у себя за столом. Время от времени в дверь нырял или выныривал обратно секретарь.
В приемной царила смертная тоска. Было гораздо интереснее подслушивать то, что происходит у Короля. Обычно при королевской аудиенции присутствовал по меньшей мере один Клинок, но сейчас Амброз принимал Великого Инквизитора, а слушать его доклад не позволялось даже Клинкам.
Наружная дверь приотворилась, пропуская маленького пажа. Тот подошел к сэру Дюрандалю и протянул ему записку, что вызвало ехидные комментарии у его непочтительных подчиненных.
Надо увидеться. Очень срочно.
Выбрала время для срочной встречи! Катаклизм! Не обращая внимания на все любопытные и неодобрительные взгляды, он подошел к двери и отворил ее. Она стояла там перед двумя хмурыми латниками. Монпурс мог бы за такое вздернуть на дыбу, но весь гнев его испарился, когда он увидел, как она бледна. Она не плакала, но что-то явно было не так.
— Быстро!
— Меня переводят! — прошептала она. — Завтра, рано утром.
— Нет! — Он спохватился и заговорил тише. — В Окендаун?
— Нет. В Бримиард. Это новый филиал.
— Надолго?
— Возможно, навсегда.
Потерять ее так быстро? Невыносимо.
— Ты выйдешь за меня замуж?
— Что?
— Они не переведут тебя, если ты будешь замужем. Выходи за меня.
— Но… но это невозможно! У нас нет времени. На это уйдут дни, недели… Мне нужно разрешение от…
Парсвуд кашлянул. Дюрандаль оглянулся и увидел, что дверь в комнату аудиенций открывается.
— Нет, не нужно. Я попрошу Короля объявить нас мужем и женой. Этого достаточно. Согласна?
Она поперхнулась, сделала вдох…
— О да!
— Я люблю тебя! — Он закрыл дверь и отошел в сторону, ощущая на себе взгляды Скримпнела и Парсвуда. Интересно, что думают латники?