— Мы не опоздаем?
Парень глянул на ее шелковое, но скромное коричневое платье, и Юля показалась ему такой нарядной и такой милой, что у него замерло сердце.
На улице Юля спросила:
— Ты почему так смотришь на меня?
— А как же я могу иначе смотреть на тебя? — ответил Виктор. — Как мы сдружились с тобой, Юля! Я так часто думаю о тебе. Закрою глаза — и мне кажется, что ты рядом со мной, мы взялись за руки и идем вперед, идем…
— Скажи, Витя, чем я тебе нравлюсь?
— Трудный вопрос. Сразу и не скажу. Наверное, тем, что ты — Юля Жукова… такая, как есть, с твоими хорошими мыслями, мечтами. Мне кажется, что ты, например, могла бы, как Зоя, пойти на подвиг. Могла бы? Правда?
Юля задумалась.
— Я думаю над твоими словами, Виктор. Я люблю свою Родину, правда. Но разве этого достаточно?
— Ну? Как же?
— А так. Недостаточно! Не удивительно любить такую Родину, как у нас — единственную в мире! А вот умеешь ли ты ненавидеть?
Виктор изумленно поднял брови, и Юля с задором продолжала:
— Да, да, если ты по-настоящему любишь, — слышишь, по-настоящему, Виктор, — так сумей же всем сердцем и ненавидеть то, что мешает нам идти к коммунизму! Ненавидеть и бороться против него! Вот тогда не только ты будешь любить, но и тебя полюбит Родина. Это более трудно — заслужить любовь народа, более трудно, чем самой любить!.. Преданность народу надо еще доказать своими делами.
— Что же, — сказал Виктор, — каждый и доказывает. И агроном, и инженер, и рабочий. Так ведь, Юля? Рабочий, который, скажем, варит сталь. А на ней самая высокая в мире — советская марка!..
Огромный зал лучшего в городе театра звенел от молодых голосов, смеха, песен, вдруг срывающихся то в одном конце, то во втором. Гул перекатывался волнами, бил прибоем в высокие, украшенные мозаикой стены, поднимался вверх до белоснежного купола, озаренного ослепительными люстрами.
Юле Жуковой посчастливилось найти свободное место в третьем ряду. Прямо перед ее глазами полыхал бархатом вишневый занавес, чуть-чуть подрагивающий, словно от дыхания многолюдного шумящего зала. Всюду — в партере, в ложах — веселая молодежь с нетерпением ждала начала торжественного собрания, после которого должен был состояться концерт.
Юля ждала этого концерта с особым нетерпением, так как в программу входил отдельный раздел «Комсомол и песня», подготовленный старшеклассниками ее школы. Волновалась и за Виктора, который с самого начала пошел за кулисы, так как должен был выступать от имени школьной молодежи.
Ему предоставили слово сразу же после доклада. Когда он вышел на трибуну и глянул в зал, Юле показалось, что его глаза отыскали ее. Она наклонилась, опасаясь, чтобы он не растерялся. Знала, что речь у него записана, но дрожала за каждое его слово. Когда однажды он сделал паузу, у нее перехватило дыхание. Закончив, Перегуда уже сходил с трибуны. И снова показалось девушке, что он, глянув в зал, отыскал ее среди тысячи других девчат и юношей.
Она невольно огляделась — никто ли из соседей не заметил того взгляда, не понял, что он принадлежал только ей. И сразу ей стало стыдно — она вела себя, как глупая девчонка.
Перед концертом Жукова вышла из зала и боковым коридором пошла за кулисы. Ее встретил Виктор.
— Сейчас объединенный хор, — сообщил он, — а потом «Комсомол и песня»!
Он раскраснелся, движения у него были неестественно бодрые. Юля поняла: он очень волновался перед своим выступлением и сейчас был счастлив, что речь удалась, его слушал весь огромный зал, и она, Юля, тоже слушала и видела его на трибуне.
В небольшой комнате за сценой собрались старшеклассники, которые участвовали в концерте.
Вова Мороз, держа на коленах баян, что-то рассказывал Нине Коробейник, и она слушала, не сводя глаз с его лица. Юля увидела, как к ним подошла Варя Лукашевич, отозвала Нину и начала с нею о чем-то тихо разговаривать.
— Да нет, все будет хорошо! — громко произнесла Нина.
Юля протиснулась к учителю рисования, который руководил в школе хоровым кружком, его тесно обступали воспитанники.
— Яков Тихонович, — обратилась к нему, — скажите, пожалуйста, как Лукашевич? Что она?
— Что именно вас интересует? — ответил вопросам на вопрос учитель. — Как она подготовилась? Чудесно! Чрезвычайные способности. Но…
Он осмотрелся и тихо прибавил:
— Именно за нее я очень боюсь. Она такая робкая, что на сцене может растеряться. Выйдет — и ни пары с уст. Она смущается даже тогда, когда поет передо мной или перед товарищами. Зачем вы навязали девушке такое тяжелое испытание? Это просто жестоко! Не понимаю, не понимаю! Мне ее ужасно жалко! Я не могу!