Юля и сама не заметила, как вдруг перестала ощущать время. Все как-то удивительно изменилось вокруг, все стало словно ненастоящим, нереальным: и эта лучезарная сцена, и Варя, и тишина — такая, что казалась невозможной. И только один прекрасный девичий голос прозрачной чистоты страстно и властно витал над этим ненастоящим миром. «Что же произошло? Что произошло?» — билась у Юли мысль. Это поет Варя, это ее голос, и весь зал слушает в такой напряженной тишине, что, кажется, любой посторонний звук, любое шепотом произнесенное слово стало бы подобно выстрелу.
Растаял последний аккорд, затихла песня, и Варя ушла из сцены. Но — что это? Ни одного звука, ни одного хлопка. Только тишина стояла еще более напряженная, еще более отчетливая. Так длилось несколько секунд, показавшихся Юле вечностью. И вдруг все прорвалось громом неудержимых аплодисментов. В зале словно возник ураган. Не стихая, там гремел разбуженный прибой, и, словно от ударов волн, дрожал весь театр.
А Варя стояла за кулисами и плакала, плакала от радости, от благодарности за то, что ее слушали, от того, что все волнения остались позади, и просто от того, что напряженные нервы теперь ослабли.
Ее окружили юноши и девчата, что-то говорила ей Юля, обнимала Нина, улыбался Виктор, и все, все было, будто счастливый сон — такие светлые сны бывают лишь в детстве.
Пришла в себя Варя Лукашевич только на улице, когда вдохнула свежего воздуха.
Из театра расходилась молодежь. Варя увидела, что она стоит на тротуаре вдвоем с Юрием Юрьевичем. Ах, да, учитель подошел к ней, когда она стояла в очереди за одеждой. Юрий Юрьевич вежливо отворил перед нею дверь.
— Нам, кажется, по дороге? — спросил он.
— Я до площади, — объяснила Варя. — А там — на троллейбус.
Они медленно пошли тротуаром. Мимо них бесшумно катились автобусы и троллейбусы, где за покрытыми инеем, освещенными окнами двигались человеческие тени. С обеих сторон широкой улицы мчали легковые машины, и казалось, что их быстрый поток вот-вот выплеснется на тротуар. В воздухе висели голубые и красные неоновые рекламы, проливая бледный свет на прохожих.
— Вы молчите, — сказал Юрий Юрьевич, — вы и до сих пор под впечатлением только что пережитого. Перед выступлением волнуются все. Это — чувство ответственности перед слушателями и требовательности к себе. Я думаю, что не волнуются лишь равнодушные люди и, знаете, халтурщики и бездари. Такие лица очень самоуверенны. Как вы думаете?
— Наверное, да, — промолвила Варя. — Вы знаете лучше.
Она зарделась, так как ответ ей самой показалась невероятно бессмысленным. Хорошо, что Юрий Юрьевич не может сейчас увидеть ее лицо.
— И вы, наверное, думаете, — говорил дальше учитель — «Все тревоги остались позади, теперь — конец моему волнению». Да? Но только все совсем наоборот. Не конец, а начало. Начало радостного пути. Широкого. Сегодня вы, Варя, вступили на него. Но не знаю… Бывает, что поворачивают в сторону… в переулок.
Лукашевич молча глянула на учителя и хотела что-то сказать. Он подождал минутку — ученица молчала.
— Всех поразил ваш голос, — продолжал он. — Вы не зазнаетесь, Варя? Замечательный голос, и вам надо по-настоящему учиться петь. Но нет, вы просто никакого права не имеете игнорировать свое дарование. Такой голос редко кому дает мать-природа. Да, самоцвет, который надо хорошо отшлифовать. Тогда он заиграет радугой. Пройдет полдесятка или десяток лет, вы будете известной певицей…
Лукашевич, в конце концов, обозвалась:
— Юрий Юрьевич, зачем вы… зачем говорите мне такие слова? А что если… этого не будет?
— Будет, Варя! — твердо ответил учитель. — Теперь все зависит от вас. Ну, и от нас тоже. Мы вас рекомендуем в консерваторию.
Юрий Юрьевич заметил, как Варя наклонила голову, что-то припомнив. Он понял, о чем она думала в эту минуту. Но ни словечком не упомянул об этом.
На троллейбусной остановке он простился. Ученица осталась одна. Она чувствовала, что в ее жизни в этот вечер произошло какое-то изменение. Возле нее незнакомые люди ждали троллейбуса. Но Варе казалось, будто все они как-то необычно, по-особому присматриваются к ней.
Она вздрогнула, когда кто-то тронул ее за плечо. Это был Вова Мороз.
— Я шел за тобой, — сказал он, — но было неудобно подойти.
Облака пара вылетали у него изо рта. Парень почему-то волновался.
Лукашевич ждала, что он скажет.
К остановке подкатил троллейбус.