— Вы в следующий раз спросите у Шепель злополучный урок, которого она тогда не выучила, — посоветовал Юрий Юрьевич. — Я уверен, что она его уже прекрасно его знает. Вот и будет у вас повод ликвидировать плохую оценку. А сейчас в самом деле Шепель надо поддержать. На сломе девушка.
— Нет, так сухо написано! — вздохнула учительница. — Где уж здесь поставить отличный балл. Рука не поднимается.
Юрий Юрьевич взглянул на часы.
— Задержались мы сегодня. Пойдемте, Надежда Филипповна. Может, зайдете сегодня ко мне? Нет, в самом деле. Попьем чайку. Кстати, покажу вам чудесного меченоса; вчера получил. Да вы такого радужного меченоса никогда не видели. Расскажу вам, что меня давно уже интересует одна мысль — и знаете какая? Написать для школьников брошюру о домашнем аквариуме… рассказать о своих наблюдениях. Много, много интересного!
— В плане собственного наблюдения?
— Конечно!
— Да вы бы, Юрий Юрьевич, взялись за трехтомное исследование. Скажем, «История аквариума от Батыя до наших дней».
— Ну, ну, без насмешек! А то не покажу меченоса, и вы много от этого потеряете. Вот что!
От электрического света у учительницы серебрился клок седых волос над высоким лбом.
В коридоре ходили уборщицы с ведрами и щетками, слышно было, как в пустых классах передвигали с места на место парты.
— А может, в кино? — подумал вслух учитель. — Как вы? Может, посмотреть новый фильм о войне? Согласны?
Надежда Филипповна задумчиво спросила:
— Как вы думаете, не будет войны?
Она тихо вздрогнула, замолчала.
Молча прошли коридором, вышли на улицу. Была оттепель, по-весеннему веял ветерок, шумел в верхушках деревьев над тротуаром. Переливались, выигрывали гирлянды электрических огней.
Юрий Юрьевич осторожно взял Надежду Филипповну под руку.
— Я понимаю, — промолвил он. — Война… Вам, вероятно, вспомнилась Корея…
Он подумал, что разговор о войне непременно напомнит женщине ее страшное горе, а потому быстро перешел на другое:
— Я вчера читал рассказ Алексея Толстого. Представьте — зачитался до третьего часа ночи.
Надежда Филипповна поняла, что он намеренно переменил тему.
— А я читаю теперь наших молодых писателей. Интересуюсь талантами. Попадешь на самоцвет — как праздник на сердце. В самом деле, Юрий Юрьевич, сколько новых одаренных имен появилось! Но много и несамостоятельного, где-то у кого-то заимствованного или высосанного из пальца… О чем вы думаете?
— О наших выпускниках. Вот, думаю, мой десятый класс — чем отличается он от многих таких же десятых классов в других школах? Ничем! А мне все кажется, что это какой-то особый класс. Даже Шепель. Даже Мечик Гайдай, и тот, кажется, скрывает в своем характере какие-то хорошие черты.
— Верно, — задумчиво сказала Надежда Филипповна. — Хороший класс, и именно этим не отличается от многих других десятых классов.
— Нина Коробейник, — продолжал Юрий Юрьевич, — думаю, будет когда-то настоящей писательницей. У нее, правда, и спеси есть немного, и зависти к успехам одноклассников. Возможно, что есть и нездоровое стремление к славе. Но все это перебродит, перекуется, верх возьмет хорошее, прекрасное, что есть в ее сердце. Вы ее уже поняли? Она страстная, справедливая и, знаете, очень чуткая девушка. Думаю, что будет работать над рукописями по-настоящему, это ее увлекает. И напишет когда-то хорошее произведение.
— А Мария Полищук?
— Ну, это — профессор. В будущем, конечно. Ей, бедной, трудно избирать профессию: всем восхищается. Последнее увлечение — астрономия, но, наверное, не будет из нее астронома. Ее больше волнуют люди, а не планеты. Она и сама еще этого не знает.
Надежда Филипповна осторожно освободила руку и глянула на Юрия Юрьевича.
— Вы что? — спросил он. — Вам неудобно? Я, наверное, не в ногу шел?
Она тихо засмеялась:
— В ногу, в ногу, Юрий Юрьевич. — И, словно продолжая давний разговор, сказала: — Ну, а что? И в самом деле — не пойти ли в кино?
И они пошли дальше среди шумной толпы вечернего города.
Юля не могла бы сказать — спала она или нет. Всю ночь мерещилось что-то страшное, душное. Проснулась задолго до рассвета, сразу же вспомнила все, что произошло вчера вечером, и снова заболело, защемило сердце в невыразимой тоске.
Еще вчера решила, что Виктора у нее уже нет. Если даже он и вернется, попросит извинение, все равно она не сможет простить. Измены не прощают, нет.
Сама себя убеждала, что такая любовь, которая приносит страдание, ничего не стоит. И не надо сожалеть о таком друге, который пренебрегает настоящими чувствами.