Исподволь тревога окутала сердце. Сможет ли она и в дальнейшем так учиться, будут ли в дальнейшем у нее «особые» пятерки?
Быстро переоделась в домашний цветастый халатик. Пошила его мама, и это, кажется, было еще так недавно. При матери все было совсем иначе. Только теперь Марийка по-настоящему оценила, сколько домашних хлопот выпадало на долю ее мамы. Сейчас на ученицу свалилось великое множество мелких, но нужных дел и обязанностей. Правда, она помогала матери и раньше, но теперь все приходилось делать самой. Надо было думать о еде, шить, убирать в квартире. Обед ей приносила соседка из столовой, но завтрак и ужин Марийка готовила сама. Белье относила в прачечную, и на это приходилось тоже тратить время. Обо всем надо было помнить: своевременно уплатить за электричество, за газ, радио и квартиру, своевременно выкупить в книжном магазине очередной том Большой Советской Энциклопедии, не опоздать в клинику к матери.
Теперь на приготовление уроков оставалось значительно меньше времени, чем раньше. Но ничего — можно недоспать немного, а уроки выучить обязательно! Только иногда наставало то, что Марийка называла усталостью. Но это была не усталость, а непонятное равнодушие. Вот посидеть бы над уроками еще лишний час, так нет же, мелькнет мысль: зачем? Сдам на тройку, может, и на четверку. И так будет хорошо. И если мать не вернется, разве не все равно, как учиться? И как вообще тогда жить?
Очень тяжело было заставить себя в такую минуту не встать из-за стола, не отодвинуть раскрытый учебник. Тогда ученица спрашивала себя: «А если мама, в самом деле, скоро выздоровеет? Какими успехами в учебе порадует ее дочь? Разве имеет Марийка право так отступать перед горем?»
Нет, у нее хватит силы воли не сдавать завоеванных позиций. Как и раньше, были интересными и содержательными ее ответы на уроках. Как и всегда, Марийка приходила в школу подтянутой, аккуратной, с неизменной прической, похожей на корону. Только ближайшие подруги могли заметить в однокласснице перемены. Юля Жукова заглянула как-то в глаза Марийке и увидела в них что-то такое, от чего больно сжалось сердце. Во влажных карих глазах девушки брезжила необыкновенная грусть. Нет, она совсем не брезжила, а просто застыла в зрачках, как два холодных оловянных шарика.
Марийка уже знала, как называлась болезнь матери. Но это название ничего не говорило девушке, кроме того, что мать тяжело страдает.
Пузырчатка! За этим словом возникало в воображении мамино лицо, все забинтованное, и видно только глаза — невыразимо родные, горящие от болей.
До сих пор Марийке ни разу не посчастливилось увидеть мать. К ней не пускали. Это вызвало острую тревогу. Ведь врач сказал, что болезнь совсем не заразная и что мать может сидеть на кровати и даже ходить по палате.
Когда девушка приходила в клинику и просила передать матери письмо, она всегда ловила на себе какие-то странные взгляды санитарок. Такое же выражение лица было и у врача, когда он говорил:
— Нет, нет, подождите. Я не могу разрешить беспокоить больную. Уверяю Вас, что это ухудшит состояние ее здоровья.
Но однажды к Марийке вышла новая санитарка.
— А вы кто будете? — спросила она. — Дочь, или как?
У Марийки мелькнула мысль, что если бы она была посторонним лицом, ей, наверное, сказали бы всю правду.
— Нет, я просто соседка, — ответила санитарке. — А что, как там больная?
Как же тяжело было сказать это равнодушным, холодным тоном, еще и зевнуть при этом! Наверное, этот беззаботный зевок и убедил санитарку.
— Страшная, — промолвила она. — Вся в ранах, пошевелиться больно бедной. Лежит в бинтах, как спеленатый ребенок.
Марийка оперлась спиной о стену, так как ей показалось, что подкашиваются ноги. Но так же притворно равнодушно спросила:
— А почему к ней не пускают? Нельзя?
— Иногда пускают, — промолвила санитарка. — С ее учреждения приходили. Если хотите, и вас пустят. Только нужно разрешение врача. Эта больная только просила, чтобы дочь к ней не пускали.
У Марийки замерло на устах «почему?». Она и так поняла: мать не хотела, чтобы дочь видела ее страдания.
Невыразимая нежность к матери, сожаление, боль за нее растравляли сердце девушки. Она теперь знала, что мать выздоровеет не скоро. Но разве лучше — не видеть ее?
В мыслях она разговаривала с больной, нежно ставила в укор ей: «Ты ошибаешься, мамочка. Не видеть тебя безмерно тяжелее. Я не испугаюсь твоих ран, мне будет больно, но я услышу твой голос и буду знать, что ты есть у меня — дорогая, родная».