— Широкой-широкой… Светлой… — тихо повторила Варя. — А ветер и в самом деле затих. Завтра будет хороший день!
— И весна совсем не за горами, — прибавила Марийка. — И экзамены тоже. На аттестат зрелости, Варя.
Было очень холодно. По тому, как резко скрипел снег под ногами, Виктор определил, что, наверно, градусов двадцать пять. Он специально прошел лишних полквартала, чтобы глянуть на градусник, висящий возле центрального универмага. Оказалось, он ошибся только на один градус. Ртуть опустилась до отметки 26 ниже нуля.
Давно не было таких морозов. Витрины магазинов были расписаны причудливыми серебряными узорами, и, наверное, не каждый художник срисует такой тонкий рисунок. Электрический свет едва пробивается сквозь толстую изморозь. Троллейбусы в инее, их окна тоже укрыты изморозью, и пассажиры смотрят на улицу сквозь маленькие протаянные кружочки, сделанные с помощью ногтя и теплого дыхания.
Вокруг стоит туман. Виктору редко приходилось наблюдать это явление: мороз с туманом. Неоновые рекламы сегодня поблескивают тускло, прохожие не идут, а спешат трусцой, согнувшись, закутав лица.
У Виктора озябли ноги, но он мрачно ходил по тротуару — туда-сюда, посматривая на второй этаж, на окна, где жила Юля. Сначала он надеялся, что случайно встретит ее. А потом примирился с тем, что увидит лишь ее силуэт на покрытом изморозью окне. Позже он утратил всякую надежду и на встречу, и на силуэт.
Окно Юлиной комнаты светилось, но вот уже, наверное, два часа, как Виктор ходит по тротуару, а и до сих пор не увидел даже Юлиной тени. Что же она? Сидит и учит уроки? Или может, ее нет дома?
Ему припомнились все мелочи, все вещи, которые он видел у Юли, когда заходил за нею в тот памятный вечер, перед собранием молодых избирателей. Припомнилось ее новое коричневое платье, в котором она вышла из соседней комнаты; Митя и Федько, роза из бумаги… Какое все милое и… недосягаемое!
Дольше ждать на улице было уже невозможно: парень очень промерз. Но как идти домой с этим гнетущим чувством? Было бы, наверное, легче, если бы и в самом деле был виноват!
С каждым днем Виктор все тяжелее ощущал, что потерять Юлю для него — большое горе. Минутами ему казалось, что вообще все погибло, надвинулась какая-то катастрофа. Юля теперь упрямо избегала с ним встреч наедине…
Он пришел домой хмурый и хотел тихонько проскользнуть в свою комнату, но со столовой вышел сияющий отец.
— Ну-ка, Виктор, иди сюда на консультацию. Как тебе эта штука?
Степан Яковлевич был в новой полосатой пижаме и именно о ней хотел услышать мнение сына. За отцом шла Лукерья Федоровна и, заходя со всех сторон, одергивала на муже обновку.
— Это, видишь ли, сынок, подарок мне от мамы на новоселье. Только же узко, очень узко!
Лукерья Федоровна уверяла, что наоборот, пижама совсем не узкая, надо только переставить пуговицы, и все будет хорошо.
Она глянула на Виктора и всплеснула руками:
— Ой, какой ты красный! Замерз?
Степан Яковлевич сказал:
— Да-а, морозец! Правда, мне возле печи было тепло, что даже пот катился. Сегодня дали плавку сверх плана.
Всего неделя, как Степан Яковлевич получил новую квартиру на третьем этаже большого дома. Квартира была из трех комнат с кухней, ванной, газом и горячей водой. Все эти дни из магазинов привозили то кресла, то диван, то новый шифоньер, то ковры, и только вчера Лукерья Федоровна заявила, что теперь уже в основном квартира обставлена, и можно подумать о новоселье. Не был только решен вопрос о картине в гостиной. Дело в том, что Степан Яковлевич купил в комиссионном магазине копию картины Шишкина, чем вызвал сетования со стороны Лукерьи Федоровны, которая считала, что копия абсолютно неудачная. Особенно возражала она против одного из медвежат, доказывая, что Шишкин не мог так нарисовать медвежонка, что он больше был похож на обычного мохнатого щенка.
Правду говоря, Степан Яковлевич и сам видел, что сплоховал, но, во-первых, было стыдно признаться в этом, а во-вторых — жалко израсходованных денег: купил, так пусть уж висит!
За ужином собралась вся семья. Мать Лукерьи Федоровны, бодрая бабушка, которая вела все хозяйство, купила сегодня зеркальных карпов и зажарила в сметане. И эти карпы разбудили вдруг у Степана Яковлевича рыболовецкую страсть.