А затем от холода ли, от бескормицы прицепилась к нему непонятная и страшная кожная болезнь: по всему телу вздулись чирьи, и орал он круглые сутки благим матом.
Соседка-врачиха вылечила.
А мама… мама приходила с работы и валилась как пьяная. Была она токарем-каруселыциком высшего разряда и работала на танковом заводе. Детальки у нее были от тонны и выше, а тельфер не всегда действовал. Тогда мастер придумывал целую систему рычагов и тросов, и вся бригада на счет «раз-два-взяли!» водружала деталь на стол станка.
И так двенадцать через двенадцать.
Но сменить работу она не могла: карусельщикам давали усиленный паек, и паек этот — сахар, маргарин, а бывало, и кусочек кровяной колбасы — она несла детям.
А чуть отдохнув, принималась за лечение. Компрессы, примочки, травяные отвары — все, что врачиха советовала, всему следовала неукоснительно.
И выходила, а потом, уже после эвакуации на Украине, выучила и поставила на ноги.
Одна.
Не придуман такой орден, чтобы им всех матерей, что детей своих сохранили в лихую военную пору, награждали… Сарыч назвал бы его именно так — «За материнский подвиг».
И ничего, что для России таких орденов тогда бы потребовались миллионы: матери этого заслужили.
Громадна сила материнской любви, но природой не зря придуманы двое. Отец и мать.
Нежность и сила.
Чувства и разум.
Желание и воля.
Порыв и логика.
Нет, это не противоположные начала, а дополняющие. Не половинки яблока, а вместе всегда одно целое.
Сын рос жалостливым и мечтательным.
«Отца я не помню, — писал в одной из своих анкет Сарыч. — Родился во время дороги, под бомбежкой на станции Рас-хлебайка. Это где-то в Ставропольском крае. Ни разу потом на станции этой не был. После эвакуации вернулись в Сумы, где раньше жила моя семья. И там я закончил восемь классов. Жили втроем на зарплату мамы и отцовскую пенсию. Жили бедно. Только что и спасал от голода свой огород, где все лето мы с сестренкой поливали капусту, огурцы и помидоры, пололи картошку и гоняли соседских кур, беспощадно склевывавших всю растительность. Отопление было печное, заботы по заготовке дров и угля лежали на мне. Заготовка эта заключалась в том, что я собирал уголь вдоль железнодорожных путей, а когда его было мало, то воровал и с платформ. Не один — сбивались компании таких же подростков, как я… Кто-то на стреме, остальные сбрасывали уголь. Однажды нас обстрелял охранник, каким-то путем (наверное, кто-то из подельников проболтался) мама узнала об этом, и под честное слово я пообещал ей на железку больше не ходить».
От улицы его отлучил спорт — баскетбол, штанга, всего понемногу. Главное, что он вынес из спорта, — умение принимать решение в нестандартной ситуации и за минимум времени.
Любопытно, что после армии Сарыч хотел поступить в театральное училище, так как пел, играл на гитаре и кларнете. Но пошел в горный и экзамены сдавал прямо в солдатской форме.
Здесь он и повстречал Луизу.
Любовь… до сих пор, как ни странно, любовь.
Общежития их друг против друга располагались. Но она постарше на курс была… Волосы, как спелая рожь, глаза серые, серьезные… росточка невысокого, ей на цыпочки приходилось подниматься, когда они целовались. Не то что Лиля…
— Почему именно она? — как-то спросили у него.
— Не знаю, но мне кажется, мы в жизни выбирает тех женщин, кто нас уже выбрал. Это Луиза потом сама призналась, что глаз на меня положила.
Ищешь женщину, пока она не поймает тебя…
— Это что ж, — говорил Сарыч. — Зазря, что ли, серенады у тебя под окном каждый вечер пел?
Романтик? Тогда это еще не было бранным словом, тогда бранными словами были другие: торгаш, деляга, проныра.
Новые дороги, города, новые дальние страны. Комсомольские десанты высаживались в глухомани, на берегах сибирских рек, там, где только самолетом можно долететь.
Очутились на одном из рудников Чукотки и не пожалели. Люди, природа, работа — все было таким, как представлялось в мечтах. Но…
Когда Сарыч первый раз в жизни взял в руки самородок, найденный прямо у поселковой столовой, что-то ворохнулось в его сердце.
— Сколько? — неверяще переспросил он у коллеги.
— Этот? — коллега оценивающе взвесил самородок на ладони. — Думаю, граммов пятьдесят, не меньше. Не одна «Волга».
Тогда сказанное поразило его. Такие деньги! Ему за эту сумму придется года три корячиться. А тут — миг, и все.