А тем временем на приисках местные умельцы уже варили шлюзы Тимофеева.
Пришло время реформ. ГОКи и прииски рассыпались. Жизнь на Колыме потеряла всякий смысл, и Тимофеевы уехали в свою родную Москву на заслуженный отдых.
Изобретение Тимофеева почти кануло в лету.
Реанимировал его солнцевский урка Кузя. Торопясь по своим бандитским делам, на Ленинградском шоссе прямо напротив аэровокзала он подрезал тимофеевские «Жигули», да так неожиданно тормознул перед красным светофором, что «жигуленку» ничего не оставалось, как всей своей массой врезать в багажник иностранцу. Со всеми вытекающими последствиями: бампер, фонари, крышка — все всмятку.
За рулем «Жигулей» был сын Тимофеева двадцатилетний Максим.
Кузя был не один, и не успел ошарашенный Максим прийти в себя, как лишился и прав и паспорта. А вдобавок на него сделали предъяву за аварию в размере трех штук. Понятно, не деревянных.
И пригрозили:
— Адресок твой, лох, знаем. Сроку даем три дня. Баксы привезешь в два часа к метро «Баррикадная». Нет — включаем счетчик. Нет — закрутишься сам вместе со своими домочадцами, усвоил?
Усвоить было несложно. Не то что достать деньги.
Данилыч кинулся по землякам — никто из магаданских ветеранов-москвичей ему не отказал… но денег у них самих было кот наплакал. Это ведь раньше северяне были богатыми людьми, а сейчас большинство из них влачили жалкую пенсионную жизнь. А накопления, если у кого и были, съели инфляция, Чубайс и Гайдар.
Но означенную сумму наскребли.
— Ты только, это, — покряхтел один из друзей, — хоть через год мне верни… больше не протяну, это — гробовые.
А тут еще заболела жена. Потрясение не прошло даром.
Лекарства стоили тоже бешеных денег.
Тогда Тимофеев вытащил из папок свои чертежи и на остаток денег, полученных после расчета с Кузей, взял билет до Магадана.
— Золото там еще добывают, — полагал он, — и может, продам свой «Ручеек» новому русскому. Они-то люди деловые, оценят выгоду без бюрократических препон.
И действительно. Старый приятель свел его с одним из председателей старательской артели «Заря» неким Махальцовым, молодым, но уже успевшим располнеть человеком.
— И на сколько, говоришь, больше золота?
— На тридцать процентов как минимум.
— А как я узнаю, что эти тридцать процентов благодаря твоему «Ручью»?
Несмотря на разницу в возрасте Махальцов говорил Данилычу «ты», и Данилыч это терпел. Как и запах перегара, которым председатель обдавал собеседника. Что делать — он платил, а кто платит…
— Рядом поставим контрольный прибор, на время.
— Ну вот, на это время и поедешь с нами на полигон. Твои условия — десять процентов от дополнительного металла, так?
— Десять. — Тимофеев не хотел уступать ни копейки. Он должен был приехать домой с деньгами.
— Ладно, тогда собирайся.
Стоял май, воды только сошли, и Данилыч поинтересовался:
— А вы что, приборы уже смонтировали, все завезли? Может, мне еще там нечего и делать?
— Все, все готово, — чересчур быстро заверил Махальцов, но Данилыч ничего не заподозрил.
До базы от Усть-Омчуга шли почти неделю. Зимник поплыл, и дорогу маленькому автопоезду — два наливника, вахтовка и три «КРАЗа» с промприборами — пробивал мощный «Комацу».
Насколько помнил карту Данилыч, не доезжая Хатыннаха, они свернули в левый распадок и двигались почти все время на северо-запад.
Но вот наконец повеяло дымком, и Данилыч увидел с десяток вагончиков, цистерну для горючего и несколько старых «соток», сиротливо притулившихся у жилья. И сторожа, бегущего им навстречу. Одичал, бедняга.
Ничего и никого больше на базе не было.
— Вы же утверждали, что все готово! — возмущенно накинулся на председателя Данилыч.
— Разберемся, — неопределенно пробормотал тот, спрыгивая из вахтовки.
Делать нечего, надо было монтировать промычный прибор.
С первых дней председатель жестко дал понять Тимофееву, что хозяин здесь он, а все остальные рабы и все равны. И если москвич хочет получить свой кусок и побыстрее уехать, то сначала он должен помочь старателям поставить основной пром-прибор, а уж затем они примутся за его шлюз.
В это лето Александру Даниловичу подкатывало к шестидесяти. Сам он себя старым не считал, был еще достаточно крепок и на здоровье не жаловался, но мучили мысли, тревога за больную жену, оставшуюся на попечении сына и невестки, он переживал от невозможности подать им весточку. Ему мнилось, и не без оснований, что письма, которые он передавал Махальцову, тот просто выбрасывал.