Доходило до того, что даже презенты типа жучков электронных, подаренные за рубежом гостеприимными коллегами, командированные умудрялись продавать родной конторе по рыночным ценам.
И еще: руководство строило себе особняки и коттеджи на материке — восемнадцать в Московской области, четыре — в Белгородской, два дома — стовосьмиквартирный и девяностошестиквартирный — в Белгороде. В Магадане практически ничего не строилось, и рядовому составу оставалось только облизываться на аппетиты старших товарищей.
— Эх, господа офицеры! — так и хотелось крикнуть Вендышеву. — Что же вы позорите славу и честь родной державы!
Но он не крикнул. Все это вполне вписывалось в его жизнепонимание: «Кто е…, тому и маслице».
Но шероховатости оставались. Для него они заключались в том, что зная милицейскую службу не понаслышке, он видел тяжелый труд рядовых на земле. Труд, сплошь и рядом превращавшийся в подвиг. В это гребаное время почти каждый день сводки приносили информацию о гибели его работников. Там — при задержании опасных преступников, там — «заказуха», напал на горячее. Там — спасая женщину от озверелого придурка с ружьем. Еще десять лет назад случай преднамеренного убийства милиционера был ЧП в масштабах государства, а сегодня это стало обычным явлением. Как на линии фронта.
— Почему же потом, — недоумевал Вендышев, — получив звание, должность, они сами становятся преступниками?
Но спрашивал для проформы. Ответ лежал на поверхности.
…Докладывая министру о результатах ревизии, Вендышев не удержался:
— Оборзели напрочь. Так мы вообще контроль за воровством металла потеряем.
А в Магадан приехал новый начальник. Многим старшим офицерам пришлось уйти досрочно на пенсию. На самых-самых были заведены уголовные дела, правда, потихоньку потом рассыпавшиеся.
Сарыч ходил, поигрывая улыбкой. Не до него стало.
Глава IX
Тихие воды греблю рвут.
У колымских горных речек свои особенности. Начинаясь маленькой ниточкой в распадке сопки, они уже через сотню метров превращаются в средней руки ручей; соединяясь с десятком других собратьев, через километр — уже в речку, а если еще и дождь пройдет, то в настоящую — хоть плоты запускай — реку.
Правый Итрикан, протекавший через Стоковое, из общего ряда не выделялся. Зародившись на Оротукском нагорье хилым ручьем, через поселок он протекал уже речкой, бурливой и взбалмошной, а в Кулу впадал настоящей полноводной рекой.
Там, где на него наткнулся Коляня, он был еще слаб и немощен — курице по колено. Но пройдя метров сто вниз по течению, Коляня убедился, что ручей прибавляет с каждым поворотом и идея сплава вполне приемлема.
Это вам не епифановские шлюзы!
На ходу он озирал берег в поисках подходящих бревен для плота и неожиданно увидел ровную, пропадающую в редколесье изгородь.
«На кораль не похоже, — подумал Коляня. — Оленеводы лепят изгородь из любых жердей, попадающихся под руку. А тут столбики один к одному».
Он подошел поближе и увидел колючую проволоку.
Старый лагерь.
Они не раз попадались ему в во время охотничьих скитаний. Разбросанные по Колыме памятники ГУЛАГа. Там, где поблизости была трасса и поселки, люди давно уничтожили всякие их следы. Что горело — сожгли, камень и металл использовали для строительства.
Но в глухой тайге, в сотнях километров от жилья, до сих пор стояли почти не тронутые временем заброшенные лагеря. Лиственница вообще дерево вечное — растет века, но и стареет тоже века. А учитывая, что главными стройматериалами на Колыме были дикий камень и лиственница, вечными задумывались и лагеря.
Этот был — хоть завтра заселяй. Не покосились даже сторожевые вышки. Столбики стояли как в строю, и позванивала на тихом вечернем ветерке колючая проволока с острыми шипами.
Коляня вошел в широко распахнутые ворота лагеря. По правую сторону «улицы» стояли мрачные, из дикого камня выложенные двухэтажные дома, наверное, для охраны. По левую шли тоже каменные бараки, вероятно, промзона. А дальше еще ряд колючей проволоки и огромные, метров по сто, бараки для заключенных. Коляня насчитал их больше двух десятков и остановился… Это какая же прорва народу находилась здесь!
Тут он засомневался… находилась ли?