- И не я, в конце-то концов. Меня вынудили думать об этом, но не предупредили, что в мозг, задумавшийся о русской семье, надо сначала вкатить полную порцию временно бетонирующего наркоза, а то разлетится на кусочки...
- А не вы ли, мадам, с детства мечтали о мужчине как о профессии? "Я все знала, я все умела..." Ваши слова?
- Я и сейчас не отказываюсь от этих слов. В Древней Греции я была гетерой. Все было честно. А в четырнадцатом веке один из ваших, мистер Люцифер, умников, написал после встречи со мной, хотя, видит Бог, я не давала повода ему писать именно это именно после встречи со мной, - что "...женщина... это настоящий дьявол, враг мира, источник соблазнов, причина раздоров, от которого мужчина должен держаться подальше, если он желает обрести покой... Пусть женятся те, кого привлекает общество жены, ночные объятия, крики детей и муки бессонницы... Что до нас, то, если это в нашей власти, мы сохраним свое имя в наших талантах, а не в браке, в книгах, а не в детях, в союзе с добродетелью,
а не с женщиной..."
- И вы так разозлились на господина Петрарку, что до сих пор не успокоитесь? - спросил ночной попутчик.
- Ханжество чье угодно возмущало меня всегда. Везде.
- Ну-ну, не надо, успокойтесь. Все-таки на этот раз вам больше повезло. В одной жизни вы прожили все предыдущие и, может быть, вам наконец полегчает. Я не обещаю, конечно...
- Все???! Да вы с ума сошли! То, что мне подсунули здесь, ни в какое сравнение не идет с тысячью жизней! - вскипела Ли.
- Мы недалеко продвинулись в вашем алфавите, посему простите, если я неверно выразился, - сказал ночной попутчик мирно. - Может быть, вы продолжите?
- Да. Еще бы.
***
Алфавит: З
Зуд. Зануда. Злюка.
Зависть. Зима. Зелье.
Приснится же такое.
Накануне мы проходили Блока. Ночь. Улица. Фонарь.
Аптека. Мой друг не удержался и написал на доске:
Как мало нужно человеку -
Ночь, улица, фонарь, аптека...
Следующий лектор пришел в аудиторию, посмотрел на доску, дождался паузы в долгом хриплом ворчании институтского звонка и сказал:
- Молодые люди, сегодня у нас последняя встреча. Курс наук заканчивается. Я остаюсь здесь, а вы уходите в большую жизнь, а у меня есть чувство, что я не все успел сказать вам...
Мы притаились, поскольку лектор был ректор института, коммунист-руководитель по определению, до революции было еще очень далеко, и таковая преамбула могла означать, скорее всего, переход к призыву следовать партийной указке во всех начинаниях и кончаниях.
Седовласый статный начальник наш сошел с трибунки, приблизился к партам и сказал:
- Выпуская вас отсюда, хочу подчеркнуть, что высшая цель искусства... - он сделал смысловую паузу... - наслаждение. Запомните: н а с л а ж д е н и е.
Штатные диссиденты курса переглянулись, потеряв почву под ногами, хмыкнули и сделали вид, что ослышались. Что весь курс ослышался. Штатные впервые оказались в дурацком положении. Пять лет хмыкать с галерки, дескать, вы слышите, православные, что лепит лектор имярек, - и тут на тебе! Такая оплеуха - и от кого!..
Я же была в полном восторге. И от ректора, и от абсолютной неприложимости термина "наслаждение" к нашим штатным галерочникам. Ни один из них, по виду, никогда не мыл голову и не чистил зубы, особенно главные. Главных было двое-трое. Впоследствии у двоих самых главных было по красивой жене и по трое-четверо детей. Бр-р-р...
Выходим за порог, впереди, как и обещал ректор, большая-пребольшая новая жизнь. Новая, как не знаю что. Слов нет какая новая. Весна. Вечер, потом ночь. Страшно. Хочется ухватиться за что-нибудь неускользающее, крепкое, более крепкое, чем эта слишком новая жизнь впереди...
И мне опять снится З. И опять складывается стихотворение, обломки которого я нахожу в своей голове утром. Зуд. Зелье. Злюка. Зануда. Зависть. Зима. Ужасно: я просыпаюсь с чувством исполненного поэтического долга, но результата опять нет, рассыпался, стихотворение сбежало, а я даже не помню, что и кто меня вдохновляет во сне.
Я еще ведь маленькая была и не знала, что ночные стихи чаще всего забываются. Но тогда, промаявшись с шестью уверенно сохраняющимися после каждого сна словами, я решила записать их на чем-нибудь нетривиальном. Не на бумаге, не на заборе, а... Надо подумать. Тут как раз зашел человек в брюках и сказал, что давно хотел мне сказать, что он...
Понятно, говорю, оставайся, мне терять нечего, только сначала сними штаны и ляг на живот.