- Заметно переменила тему она, - расхохотались мои подруги. - Ну и что? Ты сама замужем за москвичом...
- Да он по любви! - объясняю я им.
- Не морочь мне голову, - говорит номер один. - Он любит только тебя, просто у него характер. Ну хочешь - мы его уведем...
Тут надобно заметить, что когда Первая, иностранка, говорила фразы типа "мы-его-уведем", это означало, в переводе на ее русский, буквально следующее: ты, подруга, только скажи, что можно сделать нам, мне, всем вместе, так, чтобы не поломать, а починить, чтоб гармония в мире была.
- Еще не знаю, душа моя, не знаю. Он, говорят, уже и заявление в загс отнес...
- Знаешь что, - говорит моя Первая, а девственницы помалкивают, - он не летел бы туда на такой скорости, если б не имел тайного намерения насолить тебе. Ведь ты ему всю душу истоптала. Вы сколько раз сходились-расходились? То-то. Кто бывал виноват? ну ладно, ладно, не мрачней...
Стук в дверь. Пришел мой друг-учитель.
- Девки, чаю хочу. Жена не дает чаю. - И сел на табуретку. Кружку себе подвинул, сахару семь ложек насыпал.
- Может, ты жене чего-то недодал? - спрашивает юная соседка-мусульманка.
- А ты, ребенок, сиди и слушай. Рано еще голос подавать, - ласково и по-отечески говорит он ей. - Много будешь знать - скоро состаришься.
После чая мы курим. Все, кроме моей мусульманской соседки, которая еще не курит. И вообще сидит думает над услышанным. И делает вид, что на реплику друга-учителя не обиделась.
Стук в дверь. Входит К. Он уже несколько дней к нам ходит, пьет чай, говорит дамам комплименты и грозится перейти в атаку. Мою подругу-иностранку он не интересует, девственницы еще не расстались с девственностью, остаюсь одна я - как наиболее реальный шанс. Есть, правда, нюанс: этот К - талантливый поэт и остроумный собеседник. Плюс он лет на пятнадцать старше всех нас, и девицы обращают на него особенные взоры. Чтоб никого не обижать, он хорош и радушен со всеми, но в коридоре, когда видит меня, регулярно спрашивает, когда же я наконец приду. Вчера я наконец пришла к нему. Между нами вышло что-то очень уж затейливое, даже по моим меркам, и сегодня требуется скрыть это от бабской общественности. Скрывая, пьем чай с печеньем и продолжаем обсуждение моей темы: как отвратить моего А от женитьбы на академдочке. Эта тема уже стала общей, все включились и, пробравшись в запасники своих человеческих знаний и опытов, извлекают и извлекают рецепты. Все присутствующие прекрасно знают, что в ситуацию Я + А судьба вложилась золотым запасом. Все знают, что это в с т р е ч а. Моя соседка-мусульманочка - тоже прониклась этим пониманием, хотя ей еще не доводилось видеть меня в обществе А. Девочка появилась недавно, а мы последний раз поссорились весной. Мы всегда весной ссорились.
Свежеосвоенный мною К тоже не видел меня и А вместе, но К - поэт, который вчера провел со мною ночь. Как поэт, как взрослый мужик, как утонченный гей (это выяснилось, конечно, попозже) - он прекрасно уловил, что женщина, бывшая у него всю ночь, целиком и полностью принадлежит другому. Ему это не жмет, он сам принадлежит другому; полный взаиморасчет.
Но мои подруги номер один и два, а также друг-учитель - они-то знают, что такое А. Все четыре года наших мук были у них на глазах. Никакие мужья и жены не могут быть настоящими в их глазах, если речь идет о других парах с участием А или с моим.
Короче говоря, у нас консилиум. А что знают трое - то знают все. До чего мы тут за чаем ни договорись, всё дойдет до ушей А. И я это знаю, и все мои чаепивцы.
К ночи мы уже так подробно обсудили моё воссоединение с А, что сам факт уже кажется свершившимся. И только одинокий сон на нашей широкой кровати, так долго бывшей н а ш е й, напоминает мне о моем неизбывном горе. Я не могу уснуть, потому что я вижу: в огромной академической квартире мой А обнимает свою невесту. Моими руками и ногами. И весь светится.
А утром всё начинается сначала. Кофе, душ, джинсы с моим любимым зеленым джемпером, троллейбус, золотые листья в скверике перед институтом, звонок, лекция, справа А, за спиной Д. Боль в сердце и опять лютый кашель. Он, собственно, не прекращается никогда. Он то тише, то сильнее, то до посинения, но он все время со мной - жуткий, выматывающий сухой безысходный кашель. Мой А слышит его, как и весь институт, но у него свои дела. Хоть я умри тут же, у его ног, под его партой в аудитории, - перешагнет и пойдет, насвистывая.
- ...Ли, вы хотите сказать, что с К вы разделались, не разобравшись с Й? - возмутился ночной попутчик. - А ведь этот К прекрасно относился к вам.