Спорить невозможно, когда слышишь такое. Остается только поверить, тем более что у нас с нею в прошлом всего два общих экземпляра, весьма недурных, но не из тех, с кем хочется переселиться на необитаемый остров.
Начинаем думать, что соврать Второй через неделю.
- Давай так: ты ей ничего не скажешь, а она войдет в комнату и всё поймет сама, - предлагает Первая.
- Здорово придумано, - соглашаюсь я, - а главное, я ведь прямо сейчас собиралась бежать на телеграф с экстренным сообщением, а тут подвернулась ты и поведала мне, что стучать нехорошо...
- Извини, голова набекрень после вчерашнего... Но ведь ты ее (это про уехавшую подругу нашу) любишь и опекаешь. Ведь именно тебе придется ее утешать, - говорит мне Первая.
- Утешу, не беспокойся. А где в данный момент твой внезапный ненаглядный?
- В душевой. Ой, какой мужик, если бы ты знала!
- Какой? - заинтересовалась я.
И она рассказала, как и что делает с нею он. Оказывается, вон оно что. И подумать только. С ума сойти.
- Ты понимаешь меня? - взволнованно спрашивает меня подруга.
- Не то слово как, - убежденно киваю я.
Она уходит, немного успокоенная моим взвешенным отношением к ее приключению. Я не стала читать ей мораль, не удивилась и вообще отреагировала бесчувственно. Она не стала вникать в мои реакции, ей достаточно временного спокойствия. Должна сообщить попутно, что эта женщина вообще-то человек совестливый. Кроме того, что умная, талантливая и красивая. Совестливый человек попал в ситуацию, в которой надо сориентироваться как можно скорее. Отказаться от хорошего мужика она не в силах. Да и зачем, если та, Вторая - девственница, причем убежденная.
Через два часа меня вызывают на собеседование.
Й по-домашнему полулежит в кресле, Первая мечется и ёрзает.
Й обращается ко мне (а мы с ним, как вы помните, вчера отправили Вторую в поездку для раздумий) с речью, из которой следует, что в жизни всякое бывает (это для меня, как вы понимаете, крутая новость), и от меня требуется, как от свидетеля всех событий, хорошее поведение.
До сих пор всё было сумбурно, однако понятно и почти нормально. Наш дурдом тасует сам себя, то плачет, то смеется, постоянно трахается, но никто еще не смел требовать от кого-либо из нас, или мы друг от друга, многозначительного и подчеркнутого уважения к величественному обстоятельству типа: у мужчины имярек член повернулся сегодня в одну, а завтра в другую сторону, - и все трепещут. О, член повернулся! Надо же!
Я почувствовала себя неуютно, пообещала обоим полное соответствие и ушла. Мужчина по имени Й начал раздражать меня.
В том нежном возрасте, когда со мной все это приключилось, я еще не была крещена в православие. Думы о вечном, о Высшем, о разных смыслах и подходах, - всё это было еще впереди. А тогда я не понимала даже таких слов как "моё", "мне надо", "обида", "грех"... И многих других. В двадцать один год, может быть, пора задумываться о собственном предназначении. Но мне с детства оно казалось ясным. Отношение к мужчине было всегда нежным и трепетным. Мне очень нравились эти двуногие, с их амбициями, с претензиями на интеллектуальное превосходство, с их гордыми доказательствами мужества в виде твердого столбика плоти. И это были вовсе не куклы, в которые я играла, выйдя из кукольного возраста. Это была правда. Мужчина - это было лучшее из всех богатств, что выработало человечество... До сих пор у них не было недостатков в моих глазах. Как у биологического вида. Как у формы бытия. Как у эстетического направления. Как угодно. Я любила их так, как можно любить только свое любимое дело, профессию, может быть, творение. Не для своего личного потребления, а для красоты в мире. Не больше не меньше. Я любила мужчин. Больше всего на свете.
И вдруг Й, который только недавно и рта открыть не смел - на нашем маскараде, помните? - этот Й вдруг вышел на авансцену и держит речь о том, чтобы я хорошо себя вела. Сначала я подумала, что он хочет поведать мне тайные истины: не убий, например, не укради... Может быть, он думал, что в нашем народе они неизвестны? Странно, почему он так думал.
Потом, когда он запретил своей любовнице, моей подруге Первой, общаться со мной, и все мы перестали что-либо понимать вообще, наступил апофеоз. Й пронюхал, что у меня с другом-учителем изменились отношения. Й и раньше подозревал нас, когда ничего не было, а уж теперь, когда разыгралась земная страсть, и только слепому было не видно, - тут-то Й и проявил тонкую азиатскую интуицию. Он написал мне письмо. Я храню его до сих пор - исключительный человеческий документ.