Эзио делает шаг вперед, жестом давая понять Даниэлю, что хочет поговорить с пленником, но его инициатива пресекается. Лицо бандита зеленеет от злости, затем багровеет.
К нам приближается девушка-пилот, от нее ни на шаг не отстает Рюль. Он весь настороже, не сводит глаз с Эзио, указательный палец — на спусковом крючке винтовки. Внезапно Кальви, кинув мстительный взгляд на Даниэля, срывается с места и бросается к девушке.
Предостерегающий крик Патрика и выстрел звучат одновременно.
Силы оставляют меня. Я отворачиваюсь и, прежде чем упасть, успеваю заметить бегущую со стороны здания аэропорта долговязую фигуру. Мартин!
На несколько минут я проваливаюсь в беспамятство, а когда прихожу в себя, обнаруживаю, что обстановка уже изменилась. Квазимодо и Конрад с ребятами куда-то исчезли, зато появились новые действующие лица. Руки юного Магнуса освобождены от наручников, отец, мать и брат обступили парнишку.
Я пытаюсь сесть, но кто-то снова укладывает меня на носилки. Все тот же мужчина в белом халате поправляет повязку на моем плече, настолько тугую, что вся рука онемела. Труп Эзио Кальви в черном мешке на «молнии» загружают в мрачноватого вида фургон; дублер Хольдена, давясь непритворными слезами, пытается что-то втолковать Патрику и Даниэлю.
Мужчина в белом халате, обхватив меня за талию, помогает встать.
— Пойдемте, вас ждет карета «скорой помощи». — Голос его звучит вполне официально.
Оглядевшись по сторонам, я вижу, что Магнус тоже сражается с представителями медицины, и это придает мне сил.
— В больницу не поеду. Я жива-здорова!
— Решать этот вопрос…
— …мое дело, — подхватываю я, спрыгиваю с носилок и удираю от доктора. Он не бросается вдогонку, а спешит на выручку коллеге, но даже вдвоем им не совладать с Магнусом. Юноша послушно подставляет врачам лицо, чтобы те продезинфицировали ссадины, соглашается присесть на край носилок, пока ощупывают его распухшую лодыжку и одним резким, точным движением вправляют вывихнутый сустав. Затем встает и осторожно наступает на больную ногу. Почувствовав, что вправленная конечность вновь готова служить ему верой и правдой, паренек отстраняет врача, и тот с надеждой поворачивается к лже-Хольдену, но самозванец тоже держится молодцом. За неимением пострадавших «скорая помощь» отбывает ни с чем.
Я подхожу к группе людей, окруживших хольденовского дублера, чтобы до дна испить чашу позора, ведь нас обвели вокруг пальца. Правда, замысел Хольдена не вполне удался. Он надеялся, что Кальви, прикрываясь заложником, улетит и подмена не обнаружится. Двойника — Мэйсона Остина — Хольден подыскал еще год назад, когда почувствовал, что рука правосудия вот-вот схватит его за горло. Целый год он платил Остину деньги лишь за то, чтобы тот был готов в нужный момент выступить в его роли. Сходство между ними не было разительным, но это и не требовалось. Мистификация удалась благодаря затемненным стеклам «ягуара», очкам, скрывающим пол-лица, и, конечно, тому, что мы даже не подозревали о подвохе.
И все же Остин — последний, кто говорил с Йоном Хольденом и получил от него приказ действовать. В тот момент, когда они расстались, патрон был настроен на самые жесткие меры. Больше из двойника ничего вытянуть не удается, хотя Патрик угрозами пытается развязать ему язык.
— Пока Хольден жив, ни один из нас не может чувствовать себя в безопасности, — роняет Даниэль, когда пленника уводят.
Осторожно, чтобы не разбередить рану, я пожимаю плечами.
— Что же нам теперь, совершить групповое самоубийство?
— Пора браться за дело! — вмешивается Патрик. — Облаву начнем с хольденовского дома. Хорошо бы к нашему приезду доставить туда Любоша.
Мы снова усаживаемся в продуваемую сквозняками «тойоту», и Луис берет на себя радио- и телефонную связь. Сведения поступают ежеминутно, однако о Хольдене ни слуху ни духу. Машина с пробитым радиатором ползет как улитка, настроение у нас под стать — хуже некуда.
Даниэль привлекает меня к себе, но способен ли утешить тот, кто сам безутешен!
— А где Элла? — вырывается у меня тревожный вопрос.
— Про то знает лишь Квазимодо. Но думаю, Хольдену до нее не добраться.
— Меня теперь ничем не удивишь.
Все это время мне не дает покоя некое предположение, настолько нелепое, что я не сразу решаюсь высказать его вслух.