— На прогулку! — крикнул надзиратель.
— Я хочу вам объяснить... — сказал низенький.
— На прогулку! — опять крикнул надзиратель.
По парам стали выходить на прогулку. Котовский со своим новым приятелем встали в одну пару, но надзиратели, которые в дверях считали выходящих (потому что бежать из тюрьмы тоже запрещено), отвели низенького человека в сторону и поставили его в хвост колонны.
Прогулка длилась двадцать минут. Котовский шёл по кругу и думал: «Впереди идут двое, сзади — шесть бандитов. Впереди они идут за две пары от меня, значит, неожиданно они напасть не могут. Зато сзади их шестеро, и они идут почти вплотную».
— Раз, два, три, четыре... — считал Котовский шаги.
Вдруг вспомнилась ему осенняя ярмарка в селе Ниспорены, куда он однажды приехал с приятелем. На ярмарке было много интересного. Цыган водил медведя, у медведя были маленькие красные глазки. На прилавках горами лежали фрукты. А возле бочки с вином стояла диковинная штука: палка, по которой бегала поперечная рейка. На самом верху палки была нарисована красная черта. Внизу лежал деревянный молот. Мужики толпились вокруг, брали молот и били по деревянной кнопке. Рейка подпрыгивала. Хорошо, если она доставала до половины палки. Редко-редко кому удавалось ударить так сильно, что она подпрыгивала до красной черты. Силачу выдавали стакан кислого вина. А с тех, у кого рейка не доставала до красной черты, брали большие деньги — две копейки. Хохот вокруг стоял целый день. Удар! Рейка еле-еле достала до половины. Все смеются.
— А ну, Василиу, наподдай сильнее!
Удар! Хохот ещё громче.
Котовский подошёл. Постоял в толпе. Посмеялся вместе со всеми. Потом протиснулся к молоту. Поплевал на руки. Взмах! Рейка подпрыгнула и не вернулась — соскочила с палки. Мужики вокруг закричали. Огорчённый хозяин хотел было не дать Котовскому вина, но тут все закричали ещё громче. Пришлось поднести целых два стакана.
— Восемьдесят шесть, восемьдесят семь, восемьдесят восемь... — считал Котовский шаги.
Поворот. Сзади топот. Котовский почувствовал, как напрягся каждый его мускул. Он развернулся. Прямо перед ним с ножом в руке стоял шепелявый. Со всех ног к нему бежал низенький человек. Опоздай он на мгновение, и нож пришёлся бы Котовскому прямо под ключицу. Низенький бросился на шепелявого и толкнул его. Нож распорол борт куртки Котовского. Одной рукой Котовский отбросил руку шепелявого, а другой ударил. Ударил резко. Всем корпусом. Никогда он не вкладывал столько силы в удар. Шепелявый упал. Всё смешалось. Часовой на вышке выстрелил в воздух. Воры сразу отошли к стене.
— Бей их! — крикнул кто-то.
Толпа двинулась к ворам. Каждый хотел отомстить тем, кто ещё вчера был грозой тюрьмы, кто отбирал последний хлеб у товарищей по камере. Воры приготовились к защите. Толпа придвинулась ещё ближе. Но тут в ворота дворика вбежали начальник тюрьмы, тюремный врач и солдаты. Тюремный врач и начальник сразу направились к шепелявому. Он лежал неподвижно. Врач склонился над ним и приложил к его груди короткую трубку. Медленно выпрямился и сказал:
— Готов.
— То есть к-как? — спросил Котовский.
— Очень просто, — ответил врач, — мёртв.
Начальник подошел к Котовскому.
— Чёрт бы вас побрал десять раз! — крикнул он. — Мне отчёт писать, а вы такое устроили. Не могу я вас понять. Эх, вы, политический! — Он пожал плечами и пошёл к воротам.
Котовский подмигнул низенькому человеку и шепнул, указывая взглядом в спину начальника тюрьмы:
— В-вот бы и его т‑так.
Низенький посмотрел Котовскому прямо в глаза и вдруг сказал:
— Вшякому овосчу швоё время.
Борода
На вывеске было написано:
Но на самом деле парикмахера звали Иваном Сергеевичем, и французское слово «куафюра» (это то же самое, что и стрижка) появилось на вывеске совсем недавно.
Дело в том, что в город Одессу вошли французские и английские войска. В 1917 году произошла революция, а в 1918 году французские и английские буржуи решили помочь русским буржуям и помещикам. Они прислали в Одессу солдат на кораблях и навели в городе свои порядки. Жизнь стала совсем как при царе.
Вот тогда-то парикмахер Иван Сергеевич и написал на вывеске слово «куафюра», чтобы господам, которые очень любили говорить по-французски, было понятнее.
А ведь раньше вывеска была другая. На ней даже красовался такой стишок:
И заходили тогда к Ивану Сергеевичу бриться и стричься всё больше рабочие да портовые грузчики. Щетина у них на щеках была колючая, гребешок частенько застревал в густых волосах, а когда Иван Сергеевич своим мягким парикмахерским голосом спрашивал их: