Пока текинец искал покупателя, они жили в оубе и постепенно у них появились некоторые привилегии. Так как Джулас кормил и ухаживал за Арсланом, а Еркин за манулом, они могли теперь свободно ходить по селению. Оно было окружено небольшой глиняной стеной. А за стеной возвышались высокие могильные курганы, но они не имели никакого отношения к предкам текинцев. Даже местные старейшины не знали, принадлежали ли могильники другому туркменскому племени, ранее жившему в этих местах, или были воздвигнуты другим народом, населявшим древний край много сотен лет тому назад.
Кроме лошадей текинцы владели верблюдами. На своих быстрых и выносливых конях они воевали, а верблюдов использовали для перевоза мешков с мукой, рисом и ячменем, а также саксаула — основного топлива пустыни.
Главными работниками были рабы-персы и текинские женщины. Они готовили еду, пекли лепешки в конусообразных печах, сооруженных прямо на песке, и искусно ткали ковры, которые ничуть не уступали по качеству и красоте персидским. Что касается мужчин, те занимались набегами. Выросшие в бесплодной пустыне, текинцы не видели ничего предосудительного в разбойничьих походах в богатые персидские селения. Они грабили и уводили в рабство их жителей. Несмотря на свою жестокость, этот отчаянный народ вызывал некоторое восхищение. Высокие, прекрасно сложенные, текинцы были одними из лучших в Азии воинами и могли посоревноваться в бесстрашии только с афганцами. Без колебания рисковали собственной жизнью, чтобы спасти товарища. У текинцев было свое понятие о чести и бесчестии. Если что-то обещали даже в пылу, то всегда выполняли, чего бы это не стоило.
В свободное от походов время мужчины играли на туйдуках и дутарах и пели красивые грустные песни о войнах и любви. На эти сборища иногда приглашали Еркина. Он исполнял на домбре сказания о смелых батырах и сочинял экспромтом песни о туркменской пустыне, о ее гордых и суровых сынах и об их божественных конях. Текинцы с большим вниманием слушали, а когда мальчик научился исполнять местные туркменские песни, его стали приглашать всё чаще. На таких вечеринках мальчика кормили бараньей похлебкой, а иногда даже душистым пловом. Вскоре текинец-сардар разрешил манулу выходить из кибитки и лежать рядом с Еркином. А когда мальчика угощали изюмом, он делился с манулом, после чего довольный дикий кот весело танцевал под домбру. И каждый раз пораженные текинцы в оцепенении с широко раскрытыми глазами смотрели на чудесное представление.
Однажды на такой вечеринке, когда почти все уже спали, Еркину поднесла чай туркменская девочка. Она была дочерью текинца-сардара со шрамом. Мальчик видел ее и раньше, но у него не было возможности с ней заговорить. Она постоянно была занята, то помогала матери ткать ковер, то уходила за пределы деревни собирать саксаул. Она прекрасно ездила верхом и была необыкновенно ловкой, могла управлять самыми капризными лошадьми не хуже взрослого опытного мужчины. Ее звали Гульшен. Еркин слышал, как ее мать и отец громко выкрикивали имя девочки, когда им нужна была помощь.
Остатки золотистого душистого чая в пиале Еркина уже давно остыли, оуб спал, а Еркин всё еще играл на домбре. Свернувшийся в клубок и как обычно насупившийся манул лежал рядом с мальчиком. Вдруг пушистый кот оскалился и злобно зафыркал. Гульшен протянула к нему руку, пытаясь погладить.
— Это дикий кот, его нельзя трогать, — остерег девочку Еркин.
— Но он кажется таким ручным, — возразила Гульшен. — Ведь он умеет танцевать.
— Любовь к изюму заставила его танцевать, — объяснил Еркин.
Гульшен улыбнулась. Ее улыбка была тронута тенью грусти, так же, как и лицо, освещенное догорающим костром.
— Откуда ты родом? — спросила девочка.
— Далеко отсюда, — уклончиво ответил Еркин.
— Можешь ничего не рассказывать, если не желаешь. Понимаю, что ты — наш пленник и что много говорить опасно. Я встречала много пленников и видела их слезы и страдания.
Еркин посмотрел на нее с удивлением: «Неужели она, дочь безжалостного аламанщика, способна войти в его положение и посочувствовать несчастной доли раба?»
Веселого и никогда не унывающего Джуласа полюбили многие жители оуба. Он научил текинцев всевозможным хитроумным трюкам в игре в кости. И те уже жаждали поехать в Мерв попытать счастья и обыграть других незадачливых туркменов.
Джулас и Еркин мечтали о побеге и подолгу обсуждали, как лучше к нему подготовиться. Но если Еркину, забавлявшему текинцев своей игрой на домбре, предоставляли свободу как днем, так и ночью, то бедного Джуласа крепко связывали на ночь и оставляли в одной из кибиток вместе с другими рабами, за которыми поочередно зорко следили текинцы.
Джулас считал, что надо бежать в Карши через Мерв, в то время как Еркину не хотелось возвращаться на юг. Он думал как-нибудь добраться до Хивы, ведь оттуда уже не так далеко до его родных степей.
— В Хиве опасно, — объяснял мальчику Джулас. — Там власть хана, ненавидящего как поданных эмира, так и северных кочевников. Кстати, о какой скрижали спрашивал тебя старик-бедуин, когда привез нас в старую мервскую крепость?
— У меня больше ее нет, — уклончиво ответил Еркин.
— Но ведь старик говорил, что скрижаль способна открыть путь к сокровищам, — настаивал Джулас. — И ты сказал, что манул может показать ее местонахождение.
— Неужели ты веришь в сказки? — укорил своего друга мальчик.
Поняв, что от упрямого Еркина ничего не добиться, Джулас больше не спрашивал о скрижали.
Еркин же тщетно искал встречи с Гульшен. Несмотря на то, что мальчик был в милости у аламанщиков благодаря исполнению туркменских песен и танцам манула, от хищных глаз ее отца-сардара было трудно что-то скрыть. Удача всё же улыбнулась Еркину. Одним ранним утром, когда едва рассвело, мужчины собрались в поход. Надели на себя лучшие халаты, спрятали под кушаком пистолеты и прикрепили ножны с кривыми острыми саблями. К зрелым мужчинам примкнули юноши и пожилые текинцы, кроме самых старых и немощных.
Оуб опустел, и, казалось, даже мохнатые алабаи присмирели и почти не лаяли. Еркин подошел к Гульшен и предложил свою помощь в сборе саксаула. Она согласилась. С тех пор они часто тайком договаривались и уходили за саксаулом за пределы селения. Там они соревновались друг с другом, кто более ловок верхом на коне. И подолгу говорили о лошадях, о безжизненной пустыне, переходящей в неприветливую суровую степь. Странно, как они понимали друг друга. Еркин еще плохо объяснялся на туркменском, перемежая его персидскими и узбекскими словами. Девочка говорила на туркменском, иногда вставляя персидские слова. Еркин еще никогда не видел лица более одухотворенного, живого и притягательного. Ее улыбка, глаза, движения — всё было идеальным, без единого изъяна. Еркина также удивляло и восхищало, что Гюльшен превосходно владела оружием. Она метко стреляла из ружья, умело пользовалась как кинжалом, так и саблей.
— Меня научил отец, — звонко смеялась девочка. — Но я — не единственная девушка в оубе, которая умеет воевать. — Ведь и на нас нередко совершают набеги враждебные племена, например, сарыки. Мою бабушку убили во время междоусобицы двух туркменских племен. Но она погибла не как беззащитная овца, а с оружием в руках, убив одного из нападавших на нас сарыков.
Тем временем в туркменской пустыне царствовала весна. Леденящие ветра стихли, солнце грело с раннего утра, а после немногочисленных, но сильных дождей унылая серая земля покрылась голубым ковром из цветов полыни — золотыми звездочками гусиного лука и великолепными красными и фиолетовыми тюльпанами. Маленькие цветочки эфимеров, этих мимолетных посетителей пустыни, наполняли воздух нежным благоуханием.
Одним из теплых весенних вечеров, когда разноцветные полосы заката еще оставались в небе, Еркин рассказал Гульшен о том, как карлик из крепости в далеких песках Кызылкумов попросил его передать старую скрижаль мудрецу в Бухаре.
— Но мудреца в Бухаре не оказалось. А когда я прибыл в Карши, в мечети сообщили, что мудрец отошел в лучший мир. Потом узнал, что погиб и карлик, и даже помогавший мне дервиш по имени Ирфан. Кажется, что скрижаль приносит несчастье и не дает мне вернуться на родину, — вдруг произнес Еркин, сам удивляясь, что пришел к такому выводу.