По участку шёл мастер Стрыгин. Он держался с таким чувством собственного достоинства, словно был, по меньшей мере, министром.
- Подстригись, - сказал он мне, взглянув на мои длинные волосы.
Я сделал вид, что не расслышал.
Наступило время обеда.
Я переоделся и двинулся к своему дому, находящемуся в тридцати шагах от завода.
Едва открыл дверь квартиры, как услышал шум. Это бабушка ругалась с дедушкой.
- Когда же ты сдохнешь, старый чёрт?! – выпалила бабушка.
Я отворил дверь, ведущую в их комнату.
Дедушка сидел на сундуке, а бабушка лежала на металлической кровати, покрашенной в синий цвет.
Вдруг старик схватил свой бадик и саданул им по изголовью кровати.
Бабушка испуганно встала и быстро удалилась.
А дедушка залился слезами.
- Не плачь, - попросил я.
- Как же мне не плакать?! Она совсем мне житья не даёт!
В моей душе шевельнулась жалость.
- Всё будет хорошо. Не унывай.
Дедушка вытер носовым платком покрасневшие глаза.
- Вот так-то лучше, - произнёс я. – А теперь я пойду. Мне нужно поесть.
- Иди, внучок.
Подкрепившись на кухне разогретыми щами, сваренными мамой, я выпил кружку чаю и отправился на работу.
Едва я зашёл на свой участок, как Стрыгин мне сказал:
- Коль, ты собираешь приборы очень медленно. Согласен?
- Да.
- Поэтому я решил перевести тебя.
- Куда?
- На участок внешнего вида.
И вот мы с мастером уже там.
Двенадцать столов. Десять рабочих. Запах бензина.
Стрыгин обратился к бригадиру – маленькому человечку в больших уродливых очках, способных нагнать страх на любого годовалого ребёнка:
- Васильич, этот парень будет работать здесь. Обучи его.
Бригадир весело кивнул.
Стрыгин удалился.
А Васильич начал обучать меня разным операциям, коих было великое множество: промывка, нанесение лака, покраска, гравировка, удаление заусенцев с металла, маркировка, балансировка…
Суть этих действий я, кажется, усвоил.
Васильич сделал балансировку одного гироузла, уступил мне место за столом и, указав глазами на оставшиеся приборы, проговорил:
- Шуруй.
Я кое-как отбалансировал эти глупые штуковины.
И меня перебросили на другую операцию.
Затем – на третью…
------------
Домой я пришёл уставшим, точно целый день ворочал мешки с цементом.
Когда я оказался в коридоре, мама мне сообщила:
- Дедушка умер.
Меня словно окатили обжигающе ледяной водой.
- Сердце отказало, - добавила мама.
Я заплакал.
------------
Депрессия, вызванная смертью близкого родственника, мучила меня так сильно и долго, что мама посоветовала мне обратиться к психиатру.
В нашем городе не было ни психоневрологического диспансера, ни клиники для душевнобольных. Имелся лишь убогий бревенчатый домик, где принимал психиатр по фамилии Филимонова – крупная сорокалетняя женщина, словно сошедшая с одной из картин Рубенса.
------------
- На что жалуешься? – спросила у меня Филимонова, когда я пришёл к ней на приём.
- Настроение плохое. Иногда становится так невыносимо, что жить не хочется.
- Тогда тебе нужно лечь в больницу.
- Так у нас же её нет… И вообще, я хочу лечиться в Москве.
- Почему?
- Потому что там лечат электродами.
Врач вздохнула и, не глядя на меня, сказала:
- Ладно, я тебе помогу.
Она что-то нацарапала на листке бумаги, запечатала его в конверт и вручила мне.
- Поезжай с этим письмом в Тамбов. Там тебе дадут направление в Москву. Но только пообещай мне, что не будешь вскрывать конверт.
- Обещаю.
- И ещё поклянись, что ничего с собой не сделаешь.
- Клянусь. Что я могу с собой сделать?
- Вот и молодец!
Попрощавшись с психиатром, я вышел на улицу.
Среди палых листьев я увидел спичечный коробок.
Поднял его. Открыл.
В нём не было ни только золотой спички, но и обыкновенных – деревянных. В коробке находилось три рубля шестьдесят две копейки.
Кто-то приготовил себе деньги на выпивку, а потом их потерял.
Трёхрублёвую купюру и мелочь я сунул в карман, а коробок кинул на землю и растоптал подошвой ботинка.
VII
В Тамбов я приехал вместе с мамой.
На территории психиатрической больницы меня пригласили в один кабинет, где какой-то пожилой лысый мужчина задал мне вопрос: