— Вот, взгляни, — взволнованно сказала Элла, доставая из сумочки сложенный листок бумаги голубого цвета.
Это было письмо, написанное на дешевой писчей бумаге, и вот что в нем говорилось: «Дорогой доктор Оллсэп. Мое отчаяние побудило меня Вам написать. У меня ревматические боли в шее и в голове. В своей колонке Вы любезно даете советы другим страдальцам. Пожалуйста, помогите и мне тоже. Ревматизм начался у меня, когда умер мой муж, 9 марта 1950 года, в три часа дня, в больнице. Теперь я начинаю бояться, потому что я одна в квартире, и что же может произойти, если ревматизм охватит меня всю, и тогда я даже не смогу выйти, чтобы обратиться за помощью. Очень жду Вашего доброго участия, искренне Ваша. Миссис Дороти Браун».
— И что он ответил?
— Он сказал, что его наняли вести медицинскую колонку, а не лечить амбулаторных больных от неврозов.
— Даже слышу его голос, — сказала Джулия, которая однажды виделась с доктором Вестом и с первого взгляда распознала в нем врага.
— По всей стране живут сотни и тысячи людей, которые варятся на медленном огне своего горя, и никому до этого нет дела.
— Никому нет никакого дела, — кивнула Джулия.
Она затушила сигарету и, судя по всему, не желая продолжать борьбу за то, чтобы Элла пошла на вечеринку, сказала:
— Пойду приму ванну.
И она пошла вниз, весело постукивая каблучками и напевая.
Элла осталась сидеть неподвижно. Она думала: «Если я пойду, мне придется погладить что-нибудь из одежды». Она почти уже встала, чтобы пойти и заглянуть в шкаф, но тут же нахмурилась: «Если я обдумываю, что мне надеть, значит, я действительно хочу пойти? Как странно. Может, я действительно хочу пойти? В конце концов, я всегда так поступаю: говорю, что не буду чего-то делать, а потом изменяю свое решение. Дело в том, что мне, может, и передумывать не надо, может, все и так решено и понятно. Но что именно? Я не передумываю. Я неожиданно обнаруживаю, что делаю что-то, хотя я сказала, что делать этого не буду. Да. А сейчас я не имею ни малейшего представления о том, что же я решила».
Через несколько минут она занялась романом, который был готов наполовину. Темой этой книги было самоубийство. Смерть молодого человека, который не знал, что он собирается совершить самоубийство вплоть до самого момента смерти, когда он осознал, что фактически готовился к этому, и очень тщательно, на протяжении многих месяцев. Суть романа заключалась в воссоздании того контраста, который существовал между поверхностным течением его жизни, упорядоченной, распланированной, хотя и лишенной какой-либо долгосрочной цели, и глубинным мотивом, который имел отношение только к самоубийству, который и приведет его в конце концов к самоубийству. Все его планы на будущее были смутными и неосуществимыми, по контрасту с остро выраженной практичностью его повседневной жизни. Скрытая тенденция к переживанию отчаяния, или же безумия, или же отсутствия логики приведет к, или, скорее, возникнет из-за неосуществимых фантазий об отдаленном будущем. Поэтому истинная логика развития сюжета будет заключаться в нарастании сначала едва заметного субстрата отчаяния, неосознаваемого намерения совершить самоубийство. Момент его смерти станет также тем моментом, когда прояснится истинная логика развития его жизни: логика развития не порядка, дисциплины, практичности, здравого смысла, а — нереальности. Станет понятно, в момент его смерти, что связующим звеном между темной потребностью в смерти и самой смертью служили дикие, сумасшедшие фантазии о прекрасной жизни, а также что здравый смысл и порядок были не признаками, как это казалось в начале романа, здравости его рассудка, а тихими приметами безумия.
Идея этого романа пришла Элле в голову в тот момент, когда она обнаружила, что наряжается, чтобы пойти на ужин с некоей компанией, после того как она заявила самой себе, что не хочет никуда идти. Она сказала самой себе, весьма удивляясь этой мысли: «Вот точно так же я бы совершила самоубийство. Я бы обнаружила, что вот-вот выпрыгну из открытого окна, или же пущу газ в маленькой закрытой комнатке, и я бы прокомментировала, без особых эмоций, а, скорее, с чувством внезапного понимания того, что мне следовало бы понять гораздо раньше: „Боже мой! Так вот что я собиралась сделать. Это было со мной всегда!“ Интересно, сколько таких как я, кто совершает самоубийство точно так же? Считается, что это всегда происходит в какой-то отчаянный момент или во время глубокого кризиса. Вместе с тем у многих это должно происходить именно так, — они обнаруживают, что приводят в порядок свои бумаги, пишут прощальные письма, даже звонят друзьям и говорят с ними весело и дружелюбно, испытывая даже какое-то любопытство… они, должно быть, вдруг обнаруживают, что забивают газетами щель под дверью и просвет между рамами, делают это спокойно и толково, и говорят сами себе, весьма бесстрастно и отстраненно: „Так, так! До чего же интересно. До чего же удивительно, что я раньше не понимал о чем, собственно, идет речь!“»