У нее развилась привычка в состоянии депрессии бесконечно ворошить воспоминания о своем браке, тревожно анализировать собственное в нем поведение. Она пришла ко многим изощренным психологическим умозаключениям; в воспоминаниях она очернила и себя, и своего бывшего мужа; она чувствовала, что весь прожитый в браке опыт изнурил и обесчестил ее и, что того хуже, она испытывает тайные опасения, что она, возможно, в силу каких-то собственных изъянов, обречена на некое неизбежное повторение того же самого опыта с другим мужчиной.
Однако, как только Элла начала встречаться с Полом Тэннером, она стала говорить, с предельной простотой: «Разумеется, я никогда не любила Джорджа». Как будто к этому больше нечего было прибавить. А по ее мнению, к этому действительно прибавить было нечего. И ее ничуть не волновали те сложные психологические нюансы, которые составляют разницу между высказыванием: «Разумеется, я никогда его не любила» и логически из него вытекающим: «Я люблю Пола».
А пока Элле не терпелось избавиться от своего нового знакомого, и она чувствовала себя пойманной в ловушку, — не им, а возможностью воскрешения в нем ее собственного прошлого.
Он сказал:
— Расскажите мне о том случае из вашей практики, из-за которого между вами и доктором Вестом разгорелся спор.
Он пытался ее удержать. Она сказала:
— Ах да, вы же тоже врач, все это, конечно же, всего лишь случаи из практики.
Ее слова прозвучали агрессивно и резко, и поэтому Элла застала себя улыбнуться и добавила:
— Извините. Думаю, работа занимает меня больше, чем следует.
— Я вас понимаю, — ответил Пол.
Доктор Вест никогда бы не сказал: «Я вас понимаю», и у Эллы тут же потеплело на душе. Холодность ее манер, в которой она сама себе не отдавала отчета и которая отступала только при общении с хорошо знакомыми ей людьми, сразу же растаяла. Она начала рыться в сумочке в поисках письма и заметила, как Пол улыбнулся с насмешливым изумлением при виде того беспорядка, который открылся его глазам. Продолжая улыбаться, он взял письмо. Он сидел и держал его, не раскрывая, в руке, а сам смотрел на Эллу тепло и с симпатией, словно приветствуя ее, ее настоящую, наконец ему открывшуюся. Потом он прочел письмо и снова замер, держа в руках письмо, теперь уже раскрытое.
— И что же мог поделать бедный доктор Вест? Вы что, хотели, чтобы он прописал ей притирания и мази?
— Нет-нет, разумеется, нет.
— Она, быть может, преследует своего лечащего врача и докучает ему по три раза на неделе начиная, — он справился с письмом, — с 9 марта 1950 года. А бедолага, небось, выписывает ей подряд все мази, которые он только знает.
— Да, понимаю, — сказала Элла. — Мне нужно на него ответить завтра утром. И еще на сто таких же.
Она протянула руку, чтобы забрать письмо.
— А что вы собираетесь ей сказать?
— А что я могу ей сказать? Все дело в том, что таких как она многие тысячи, а может, миллионы.