Мы не понимали, зачем Пол нарочно проворачивает нож в ране Мэрироуз — в ее мыслях о смерти брата. Она болезненно улыбалась. И Джимми, которого постоянно терзал страх, что он разобьется, что его убьют, слегка усмехался, натянуто и криво, как и Мэрироуз.
— Что я вам хочу сказать, товарищи…
— Мы знаем, что ты хочешь сказать, — перебил его Вилли, рассерженно и грубо. Возможно, именно из-за таких моментов, как этот, он и был «фигурой, исполняющей роль отца» нашей компании, как Пол это называл. — Довольно, — сказал Вилли. — Пойдемте за голубями.
— Это само собой разумеется, это самоочевидно, — сказал Пол, возвращаясь к излюбленным фразам Сталина из его вступительных речей для того, чтобы отстоять перед Вилли самого себя, — что мой хозяин мистер Бутби так и останется без пирога, если мы и дальше будем вести себя столь же безответственно.
Мы возобновили свой путь вдоль дороги, среди кузнечиков. Примерно в полумиле впереди нас был небольшой копи — зыбкая груда гранитных валунов; а за ним, словно там была проведена какая-то невидимая черта, кузнечиков больше не было. Их просто там не было, они там не существовали, превращались в вымерший вид. Бабочки, однако, были повсюду, белые танцующие лепестки.
Скорее всего, я думаю, тогда был октябрь или ноябрь. Я так думаю не из-за насекомых, я слишком невежественна, чтобы определять время года по их поведению, а из-за качества жары, которая стояла в тот день. Это была изнурительная, роскошная, устрашающая жара. В разгар сезона дождей в воздухе ощущался бы острый привкус шампанского, предупреждение о грядущей зиме. Но в тот день, я помню, жара била наотмашь по нашим щекам, по рукам и ногам, даже сквозь одежду. Да, должно быть, это было самое начало сезона дождей, трава была низкой, ясные и пронзительные по цвету пучки зелени на белом песке. Значит, это было за четыре или за пять месяцев до нашего последнего уик-энда, который случился совсем незадолго перед тем, как погиб Пол. А дорога, вдоль которой мы брели тем утром, была той самой дорогой, по которой месяцы спустя мы, взявшись за руки, бежали с Полом сквозь мелкую, всюду проникающую морось, бежали, чтобы вместе упасть во влажные травы. Где? Возможно, совсем неподалеку от того места, где мы в тот день присели, чтобы настрелять голубей для пирога.
Мы миновали маленький копи, и теперь перед нами возвышался еще один — большой. По словам миссис Бутби, в небольшую впадину между этими двумя копи частенько наведывались голуби. Мы отошли от дороги и направились к подножию большого копи, в полном молчании. Я помню, как мы шли, молчали и как солнце жалило наши спины. Я вижу нас, пять маленьких ярких фигурок, идущих по заросшей травой влее, сквозь белые водовороты бабочек, под роскошной синевой небес.
У подножия копи плотной группкой стояли большие деревья, под которыми мы и расположились. Еще одна группа деревьев возвышалась примерно в двадцати ярдах от нас. Оттуда доносилось воркование голубя. Потревоженный нашим прибытием, голубь смолк, потом он решнил, что мы не представляем собой опасности, и возобновил воркование. Это был мягкий, наркотический, усыпляющий звук, гипнотический, как и звук, производимый цикадами, — теперь, когда мы вслушались, мы осознали, что они пронзительно стрекочут повсюду вокруг нас. Звучание цикад похоже на хинин, гуляющий в крови, когда ты болен малярией: безумный непрекращающийся звон, который, кажется, исходит из барабанных перепонок. Скоро перестаешь его слышать, как перестаешь слышать лихорадочный звон хинина в крови.
— Всего один голубь, — сказал Пол. — Миссис Бутби ввела нас в заблуждение.
Он положил ствол ружья поперек гранитной глыбы, нашел глазами птицу, поднял и навел на птицу ружье, и в тот момент, когда мы ожидали выстрела, вдруг опустил его.
Мы настроились на ленивое ожидание. Тень от деревьев была густой, трава пружинистой и мягкой, а солнце медленно ползло к зениту. За нашими спинами копи, подобно башне, вздымался к небу, он доминировал в пейзаже, но был не страшным, не давил. В этих краях копи часто производят обманчивое впечатление. Сначала они кажутся очень высокими, однако по мере приближения они словно рассеиваются и уменьшаются в размерах, потому что состоят из груд округлых гранитных валунов; так что, стоя у подножия такого вот холма, можно прекрасно разглядеть влей за ним сквозь щели и просветы; огромные и непонятно как удерживающие равновесие, поблескивающие валуны напоминают пирамиду, которую сложил из гальки какой-то великан. Этот копи, как мы знали, поскольку мы его исследовали раньше, таил в себе немало укреплений из земли и камня, построенных семидесятью людьми из племени машона восемьдесят лет тому назад, когда они пытались противостоять захватчикам из племени матабили. Еще там было много восхитительных рисунков, сделанных бушменами. По крайней мере, рисунки были восхитительными, пока их не подпортили постояльцы из отеля, которые, забавы ради, швырялись в них камнями.