Надо были идти. Она чувствовала, что дело это — столь деликатно, что не надлежит доверять его посреднику, который прощупает вначале почву, как это обычно водится, даже и тогда, когда две семьи хорошо знают друг друга. Пришлось ей вынуть из шкафа са: мое лучшее из того, что она могла надеть на себя. Черный бархат и белые кружева, башмаки из кожи, что сверху, что снизу, и жилетные часы на длинной серебряной цепочке. Вдвоем они отправились по берегу к центру городка. Ночью, как и полагается для подобных церемоний. Ален шел на десять шагов впереди матери, не потому, что так торопился, но чтобы присутствие матери позади подгоняло его. И все же он вдруг остановился. Она тоже остановилась, сохраняя дистанцию. Не произнося ни слова, опасаясь помешать его раздумью. Отступится ли он? Какое-то время, показавшееся ей очень долгим, они оба стояли неподвижно. Потом двинулись дальше таким же манером.
В гостиницу вошли с заднего хода. Кухня Лик Малегол была освещена электрическим светом — как вам это понравится! Ален приткнулся к стене. Он сделал знак матери, чтобы та постучала в дверь. Сидя в одиночестве, Лик была занята подведением счетов. Она пошла открывать, гремя засовами и замками. Когда она увидела Мари-Жанн Кийивик в полном параде, ей сразу стала ясна цель ее прихода. За спиной матери появился сын, который не потрудился принарядиться и выглядел неприветливо.
Лик рассыпалась в выражениях притворного удивления, двое других пренебрегли правилами вежливости, до того оба были измучены, у каждого были на то свои причины. Содержательница гостиницы пригласила их войти, уверила, что в кухне им будет удобнее, чем в зале, но, впрочем, если они предпочтут, легко перейти. Нет? Они не хотят? Тогда садитесь, будьте как дома, без церемоний. Она вынула из буфета бутылку сладкого вина и фужеры. Четыре фужера для них троих — не так ли! Обе женщины пустились обсуждать всякую всячину, не имевшую никакого отношения к цели прихода. Мари-Жанн экономила слова, произнося лишь те необходимые, что требовались по ходу разговора. Лик изощрялась, задавая вопросы и сама же отвечая на них. Ален Дугэ, сидя на кончике стула, скрестив руки, не шевелил ни ногой, ни рукой, а уж тем более языком. Ничего не скажешь, прием оказан безукоризненный. А глядя на Лик и слушая ее, можно было даже подумать, что он ей вовсе не был бы неприятен в качестве зятя. В конце концов, пора выдать дочь замуж, ведь она уже отказала нескольким претендентам. Но куда она, однако, запропастилась — эта дочь?
Она находилась в своей комнате, над кухней. С тех пор как мать открыла дверь, она отлично знала, кто пришел. Возможно, она ждала, что по старинному обычаю за ней придут. По истечении почти целого часа Мари-Жанн решила, что предварительный подход длился достаточно. И вот! Она спросила у Лик, отдаст ли она свою дочь Лину ее сыну Алену Дугэ в жены. А Лик снова разохалась. Она принялась уверять, что такое предложение делает ей честь. Как положено, она всячески восхваляла семью Дугэ. Потом, чтобы не остаться в долгу перед собой, она превознесла свои собственные достоинства. Если бы речь шла только обо мне, — сказала она, — дело было бы уже сделано. Но только одна лишь моя дочь имеет право сказать «да» или «нет».
Она открыла кухонную дверь, выходящую на лестницу, и поднялась на несколько ступенек, позвав: «Лина, спускайтесь! К нам пришли по поводу вас». И она опять уселась на свое место. Пришлось ждать. Наконец девушка показалась на лестничном повороте. Казалось, она испытывает чрезвычайное волнение. Едва удалось разглядеть ее лицо и то — в профиль. Послышалось единственное слово: «НЕТ»! И она вновь бегом поднялась по лестнице. Тотчас же Ален Дугэ кинулся прочь. Он был в ярости.
Лик Малегол рассыпалась в извинениях: моя дочь устала. Нервы. Этот дом очень тяжело содержать. Необходимо, чтобы Лина какое-то время отдохнула. Она попросила Мари-Жанн вернуться через две-три недели, тогда можно будет решить окончательно. Но она отлично понимала, что вдова Дугэ больше не вернется. Они условились, что никто ничего не узнает о том, что произошло этим вечером. Если и не случилось ничего такого, что могло бы нарушить покой в Логане, то для двух семейств было предостаточно причин для огорчений, от которых не скоро оправишься. Однако надо правду сказать, молва давно уже их поженила: Лину и Алена. Сперва в шутку, когда детьми они были неразлучны, позднее потому, что ни тот, ни другая не выказывали ни малейшей склонности ни к кому другому. По правде говоря, Лина Керсоди, издеваясь над Дугэ, наносила обиду самой себе. Но если бы распространился слух об ее отказе, брошенном в лицо сыну Дугэ, вся рыбацкая флотилия посчитала бы себя оскорбленной.