Магистресса улыбнулась.
– Что ж, если предложений нет, тогда завершим наше внеплановое собрание.
Ахлис не требовалось повторять дважды. Женщина поспешила покинуть это клятое место, уже пропитанное энергий склок и конфликтов, игнорируя выкрики и оскорбления, адресованные ей от почтенных господ.
Почувствовать себя относительно спокойно она могла только на своей территории. Невероятно быстро преодолев все ступени и мостики на горе Буйства, где располагалась Школа Тёмных искусств, Ахлис почти влетела к себе домой.
Обессиленно прислонившись спиной к дверям, глава Энин долго успокаивала дыхание. Наконец она сумела собраться и усмирить жгучее желание разбить кому-нибудь голову.
Прошествовав во впечатляющий вместительностью кабинет, где ровными стопками были разложены на столах бумаги и чертежи, Ахлис направилась к одному из множества стеллажей, чтобы выудить травы, подаренные когда-то целителями для успокоения мятежного духа.
Стоит отметить, что обширные архивы, наверняка кропотливо собираемые долгими годами, способны были вызвать зависть у любого человека, дружащего с наукой. Древние фолианты с потрёпанными коричневыми страницами, свитки, глиняные и нефритовые таблички с надписями, рукописи, всевозможные собрания по истории, медицине, инженерии, строительству, математике и, конечно же, магии. Всё это литературное великолепие не могло не поражать.
Однако, похоже, дурной мятежный дух главы Энин тяготел не только к книгам, но и, например, к реставрации. Так как на соседних полках располагалась причудливого вида посуда, особенность которой заключалась в том, что вся она пестрела серебристыми или золотистыми трещинами[1].
Складывалось ощущение, что кто-то сначала в приступе ярости расколол чудесную расписную вазу или миниатюрный нежно-розовый чайник, а затем кто-то аккуратно и усердно собрал воедино все осколки, тщательно скрепляя острые грани с помощью лака и особого порошка.
Любому, кто хоть раз сталкивался с Ахлис Энин, было бы крайне сложно представить, чтобы эта вздорная грубая женщина умиротворённо сидела за столом и сосредоточенно собирала разбитую в гневе посуду во что-то настолько прекрасное и необычное. Поэтому любой бы решил, что золотистые молнии, разрезающие гладкое покрытие какой-нибудь чаши, дело рук неизвестного терпеливого умельца, но никак не главы Школы Тёмных искусств, чей склочный норов напоминал скорее пороховую бочку.
Но этого «любого» ни в коем случае нельзя винить! Хоть Ахлис и отличалась особым шармом и грацией, величественной красотой в каждой черте аристократически бледного лица, но всё её очарование развеивалось в тот же миг, как эта женщина открывала свой рот. Сапожникам было бы впору выстраиваться в очереди с просьбой принять их в ученики.
Глава Энин никогда не скупилась на ругательства и оскорбления, умело завёрнутые в наиболее колкие и обидные предложения, как конфетка с дерьмом в ядовитый фантик. Своим поведением она более всего напоминала особенно обозлённую на весь свет змею, шипящую на каждого встречного, а также впивающуюся клыками в того, кто решит дать ей отпор, постепенно оборачиваясь своим чешуйчатым холодным телом вокруг бедной жертвы, чтобы сильнее сдавить и поскорее удушить.
Но когда эта змея уставала шипеть, она спешила в своё гнездо, желая свернуться клубочком и отдохнуть от писка надоедливых и глупых мышей. Прямо как сейчас. Ожидая, пока закипит вода для успокоительного отвара, женщина расслабленно расположилась в кресле и прикрыла веки, ловя такое редкое мгновенье тишины.
Тонкий аромат дубовой древесины, исходящий от мебели, убаюкивал, дарил приют и напоминал о чём-то родном и стабильном. В бешено пестрящей круговерти событий, словно преследующих своей неудержимой динамикой главу Энин, дом был тем самым необходимым душевным местом.
При всей своей безграничной любви к уединению и затворническому образу жизни Ахлис словно никогда не могла расслабиться. С тех пор как двенадцать лет назад она заняла пост руководителя школы, в и без того не спокойную действительность стремительно ворвались нескончаемые проблемы, чересчур деятельные ученики и огромная доля ответственности.
Ахлис помнила, как в шестнадцать её, ещё более дикую в силу юношества и пережитого опыта, привёл в орден Ара́ни Мо́э, как этот слепой и добросердечный мужчина взял её под своё крыло и обучил всему. Шесть лет в Школе Изящных искусств среди звонких трелей флейт, трогательных переливов струн, лёгких росчерков кистей на тонких пейзажных полотнах, белоснежных статуй, тонкой паутины приличий, этикета и вежливости дали свои плоды. Хищность и ненормальная враждебность к окружающему миру была аккуратно обточена, подобно мрамору, от которого скульптор последовательно и виртуозно отсекает лишнее, придавая бесформенному и уродливому камню человеческий вид. На смену дёрганным и нервным повадкам пришла плавность и элегантность, рассеялся звериный оскал, возвещающий о готовности к схватке, выпрямилась спина, приподнялся подбородок.