Поднявшего руку на Его Высочество за нарушение закона о неприкосновенности монаршей семьи было решено обезглавить.
Женщину, продавшую пирожок из человечины, за попытку отравления Его Высочества было велено обезглавить.
Мужчин, ходивших охотиться на суэнцев, по обвинению в оскорблении Его Высочества было приказано подвергнуть публичному телесному наказанию и отправить на каторгу.
Остальным жителям Сурабуги, а именно: старикам, коих проживало в деревне довольно малое количество, женщинам и детям было даровано высочайшее помилование и прощение.
***
– Как думаешь, я поступил правильно?
– Не знаю, Ваше Высочество, не мне судить, – пожал плечами Кай.
Никиас нервно провёл по волосам и откинулся на сидении повозки, уже подъезжавшей к границе Великой Империи. Разобравшись с произволом в Сурабуге, адепты ордена решили поскорее смотаться оттуда. На этот раз контролировать движение транспорта взялась Ахлис, тем самым позволяя наконец отдохнуть главному ученику, а также, поворчав о чрезмерной чувствительности Йена, глава Энин всё-таки смилостивилась и пустила слугу Его Высочества в первую повозку.
Никиас уже выслушал от расслабившегося Кая историю о том, как Сурабугу заполонили блюстители правопорядка. Оказывается, тем же вечером, в который произошло праздное застолье, на коем принц успел нехило так накидаться, Ахлис Энин решила сходить на своеобразную разведку, так как уже давно собирала информацию о данной деревне, усомнившись в том, что там всё в порядке. На вопрос, что же пробудило в учителе данные сомнения, Кай, немного поюлив, всё же выдал:
– Шибко спокойно там всё выглядело. Ни бунтов, ни жалоб, ни возмущений. Они возле границы живут, а на границах всегда демон разберёт, что творится[1] – согласитесь, странно? Знаете, как говорят: отсутствие зацепок – тоже зацепка.
Согласиться Никиасу было сложно, так как он до сегодняшнего дня понятия не имел, что твориться на границах. Известия о народных волнениях если и доносились до столицы, то редко обсуждались в высшем свете, а если разговор о них всё же заходил, то дело всегда представлялось далёким, незначительным и уже, разумеется, решённым. Поэтому принц просто продолжил слушать, узнавая, что глава Энин ещё ночью бегло осмотрела песочный павильон, после чего сразу же отправила Кая за полицейскими, похоже, посчитав, что не в её компетенции наводить порядки в приграничной деревеньке.
– Наставница нарочно попалась им, чтобы разузнать всё получше. Изнутри, так сказать, – с грустной улыбкой уточнил Кай. – Я нашёл её уже в погребах среди нескольких пленных, а потом пошёл за Вами.
– А почему сказал полицейским, что в Сурабуге бунт?
– Да их по-другому не расшевелишь, – поспешно вырвалось у главного ученика, но, быстро надев жизнерадостную улыбку, он добавил. – Мне была важна каждая минута, вдруг не успел бы? Если б сказал, как есть, то меня бы бумажками замучили, а в деревню поехали куда позже. Мы и без того задержались из-за непогоды, – тихо прибавил Кай.
Непогода тем временем продолжалась. Бой дождя не прекращался ни на миг, небесный грохот непременно раздавался после каждой вспышки, освещавшей небольшое пространство повозки даже через аккуратные оконные щёлочки.
– Хотел спросить, – начал принц, – что за артефакт ты использовал?
Воющая песнь всё ещё живо стояла в памяти Никиаса.
Кай в лёгком добродушном удивлении распахнул глаза, словно поражаясь, что собеседник не знал об артефакте. Главный ученик чуть вытянул ладонь и призвал багровую флейту, протягивая её принцу. Теперь пришло время удивляться Никиасу:
– Так он личный? Ты уже создал свой?
Он бережно подхватил предмет, прекрасно зная, что призвать подобным образом, а именно достать из закромов собственной души, можно только личный артефакт. Вырезанный из красного дерева музыкальный инструмент, покрытый лаком и инкрустированный обсидианом, легко скользнул в ладонь, охлаждая кожу. Привязанное к флейте украшение, сплетённое из мягких шнуров и заканчивающееся пушистой кисточкой, весело болталось в воздухе.
– Ещё в пятнадцать.
Кай весело наклонил голову, расплываясь в широкой улыбке. Примечательно, что ни единым жестом главный ученик не источал ни горделивость, ни хвастовство, напротив, говорил, как о чём-то обыденном, но приятном.