— Погоди, братан, — Копыто сделал шаг к проходившему Виктору.
— Дружок, за тобой должок.
— Всех, кому должен, прощаю, — не задержался с ответом паренек и встал напротив братьев.
— Зачем суешься в поселковые дела, баламутишь пацанов, сбиваешь их с толку. У нас своя дорога, ты иди своей, никто никому не помешает, — урезонивал студента Копыто.
— Вы мальчишек воровать, грабить, пить, курить учите. Вы натаскиваете их к уголовной жизни, к отсидкам по тюрьмам и лагерям. Неужели зоны Колымы и Чукотки опустели и им требуется свежее пополнение из пацанов?!
— Кореш, хреновину порешь! — вмешался в разговор нервный, дерганый Сявый, — не встревай в наши дела, так и «отбивные по ребрам» схлопотать можешь.
— Тебя по-людски упрашивают, — добавил степенный Копыто.
— Не угрожайте, меня на понт, на Одессу не взять. Были повыше и пошире вас, — с иронией отрезал паренек.
— Ох, какой ты говорливый, пососал бы хрен сопливый! — отпустил шуточку из-за спины братьев балагур Генька.
— Прикрой клозет, окурок, дерьмом завоняло! — стеганул жигана предостерегающим взглядом студент.
Благоразумный старший брат не желал совершить вторую ходку в места не столь отдаленные раньше времени.
«Лучше втихаря подлянку самбисту подстроить или подставить его, подвести под монастырь», — рассуждал Копыто.
Нервный, раздражительный Сявый не желал дипломатических объяснений и пошел вразнос, брань фонтаном брызнула из него:
— Сучий потрох, воспитатель хренов, комсомолец задрипанный, ты перед мусорами выслуживаешься, стучишь на нас, посадить за решетку хочешь!
— Вы без меня туда тропку проложили, — ответил Виктор.
— Ты размер моей обуви забыл! Ты у меня срать будешь, где попало, интеллигент вонючий, сука туберкулезная!
— Сука не наука, я ее не изучал! — парировал студент.
— Вовка, Генька, держите меня, я за жизнь фраера не ручаюсь!
Урка вытащил руку с налепленным кастетом и ринулся к пареньку. Тот слегка пригнулся и отклонился. Бандитское оружие пролетело над головой. Самбист перехватил руку, и, используя инерцию, произвел бросок. Противник шлепнулся о дорогу спиной и судорожно засучил ногами.
На помощь вожаку кинулся Генька. Хорошей оплеухи и пинка под задницу хватило, чтобы он отскочил, подвывая и размазывая по физиономии злые, бессильные слезы. Виктор нагнулся над Сявым, схватил руку с кастетом и сжал в сгибе запястье.
— А-а-а-а! — дико заверещал урка.
Копыто в драку не вмешивался. Глядя, на корчившегося в пыли младшего брата, он попросил студента:
— Я подберу брата.
Проходя мимо Виктора, Копыто стремительно повернулся и нанес удар отверткой в живот. Самбист знал о блатных пакостях и был начеку. Он сумел поймать оружие, сделал «проводку» и пнул носком ботинка в локоть блатаря. Тот по-звериному завопил и рухнул на дорогу. Генька, отбежавший в сторону, наблюдал за низвержением уголовных кумиров.
— Подними тело, — посоветовал ему студент и пошел вверх.
— Мы еще встретимся на узенькой, дорожке, — плаксиво выкрикнул жиган и принялся обихаживать Сявого и Копыто.
…Отец вернулся со службы позже обычного.
— В управление ездил, — пояснил он жене и подозвал сына.
— Выдали путевку в пионерский лагерь имени Зои Космодемьянской. Третья смена с первого августа. — Он потрепал сына по вихрастой голове, — пообтешешься, не все тебе с поселковой шантрапой колобродить, с хулиганами якшаться.
— Пионерлагерь пойдет тебе на пользу, — подтвердила мама.
Сережка и Мишка Погодин сидели за столом во дворе, пили молоко и разговаривали. Мишка рассказал о проделке с тросом.
— Я с кодлой больше знаться не желаю, — подвел черту под своими раздумьями пацан, — машины, парники, подлянка с тросом.
— Я в колонию для малолеток не собираюсь и тебе не советую.
Во двор, кланяясь и крестясь, вошла «За власть Советов».
Отец поднялся от пруда, где кормил гусей, и поздоровался с ней.
Они поговорили несколько минут, и хозяин дома ушел в сени.
Бабка пристально посмотрела на мальчишек и медленно приблизилась к столу. Ее диковатый взгляд задержался на банке с молоком. «За власть Советов» внезапно выпалила скороговоркой:
— Не пейте молоко, сынки! Все беды от молока идут!
Она повернулась и спешно покинула двор. На крыльце стоял отец с плотницким ящиком в руке.
— Полоумная бабуся совсем с катушек сошла, мелет чушь, — обратился к нему недоумевающий Сережка.
— Она, сынок, и Богом и людьми обижена, — отозвался отец, — во время войны крестьяне сильно голодали. Власти руководствовались лозунгом «Все для фронта, все для победы» и изымали все выращенное и выкормленное в колхозе. Бабка трудилась дояркой. Муж погиб, остался хилый, болезненный сын. Зимой он простыл, и она принесла с фермы ночью крынку молока. Он состоял в комсомоле, и утром отнес молоко секретарю сельсовета. Женщина получила по бытовой статье восемь лет.