Старик выслушивает рассказ и задает неожиданный вопрос:
— Кто тебя научил?
— Сам дошел.
— Далеко пойдешь, если милиция не остановит, — с иронией в голосе произносит старик. — Молокосос! Золото Лешки и Пашки — проблемное золото. Они пацаны, до реализации дело не довели, и его можно прикрыть. Куда еще кривая вывезет, как все повернется. Ты, обормот, обворовал артель, и пощады не жди!
Запала ему хватает минут на десять. Он переводит дух, закуривает очередную папиросу и успокаивается. Помолчав, он принимает решение:
— Дело надо довести до конца, коль в тебе не просто ретивое заговорило, а ты хочешь помочь ребятам. Два последних года не «старался», — сознается Акимыч. Он вроде молодеет, распрямляется, оживает. — Сколько вывез?
— Четыре ковша.
— Делим пополам.
— Согласен.
— Как у тебя. Костя, со временем?
— В обрез, не больше пяти дней.
— Промыть успеем, ребятам ни полслова! На тебе крупы и консервы. На мне хлеб, чай, сахар. Перед обедом оформлю в конторе разрешение на вольноприносительство, проверю проходнушку. В четыре часа пополудни выходим по одиночке, встретимся у обводной канавы.
Я подтверждаю.
— Шалишь, брат! — говорит Акимыч кому-то. — Я в тираж не вышел!
Он поднимается и требовательно глядит мне в глаза.
— Никогда, слышишь, никогда не делай больше этого!
Ранним утром в дверь раздается громкий, настойчивый стук. С трудом отрываю голову от подушки. Нестерпимо ломит и ноет тело, скрюченные пальцы не разгибаются, суставы рук и ног будто заржавели. После двух дней промывки песков я разбит, как паралитик.
Шаркая подошвами, бреду к двери и открываю. На пороге Майка и Толик.
— Салют! — приветствую я ребят и приглашаю в комнату. Они не в духе. Мрачные, насупленные, Золотинка и Толик усаживаются на диван, я ставлю чайник на плитку и возвращаюсь в комнату.
— Как дела у Лешки?
— Держат в камере временного содержания, — пасмурным тоном произносит Толик.
— Милиция изъяла золото и ствол?
— По всему видно, что нет, — отвечает подросток. — Местные оперативники не слишком приставали. Из Магадана приехали следователи на усиление, они выпытывали о жизни в артели, об оружии, брали на «пушку».
— Зачем Лешка бил без пощады прохвоста?
— Я думаю, что у Пашки не было при себе металла и ствола, вот Лешка и перегнул палку, выпытывая, где украденное.
— Куда он все подевал?
— Успел припрятать. Гад живучий! В реанимации очнулся и молчит, как воды в рот набрал, притворяется, соображает, что почем. Я выведал у медсестры, представился ей братом. Он вне опасности.
— Со зла он не брякнет о золоте?
— Гнида не захочет влипнуть сам. Он хитрей нас и станет искать возможность подставить Лешку и остаться в стороне.
— С Лешкой не виделись?
— Кто нас к нему пустит? — шмыгает носом Майка. Во время разговора она сидит сгодившись, обхватив руками худенькие колени, и это ее первая реплика.
— Следователь колол на допросах, хотел, чтобы мы проговорились, — продолжает Толик и трет переносицу указательным пальцем.
— Он ничего не добился и ждет показаний Пашки. Наверняка пришьют избиение с тяжелыми телесными повреждениями.
— Ваша хата с краю! — пробую я поучать ребят.
— Не нуди! — металл звенит в голосе мягкосердечного Толика.
— Мы не вчера родились и не забывай; мы из интерната!
Нехорошая, злая, так не идущая ему улыбка перекашивает лицо. С изумлением гляжу на мягкосердечного подростка, таким я его не видел. Нет Лешки, и на его место встает совершенно неподготовленный к роли лидера Толик. Видя надвигающуюся опасность, он инстинктивно заслоняет собой Майку, защищает ее.
Я тоже должен сделать хоть что-то для Золотинки!
…Сгорая от нетерпения, я с собачьей преданностью гляжу на Акимыча. Времени в обрез, и нужно мыть, мыть, мыть! Старик не торопится. Он обходит кучи песка, берет пробы при помощи небольшого эмалированного таза, удовлетворенно хмыкает.
Измерив расстояние от куч до обводной канавы, старатель хвалит меня:
— Молодец! Пески аккурат у воды высыпал. Сзади сопка, сбоку тальник нас от ротозеев прикроет.
Он тычет в землю.
— Вот отсюда рой протоку к обводной канаве. Лучше подвести воду к пескам, чем горбатиться — носить их к канаве.
Настраиваем проходнушку и приступаем к промывке. Я совковой лопатой подаю песок в желоб прибора, напарник его буторит. Через час ладони начинают гореть, словно ошпаренные. У основания пальцев вздуваются плотные бугорки-мозоли. Акимыч замечает, что у меня нет рукавиц, и бранится: