- Ничем не могу помочь, - ответил он. - Я даже не понимаю, о каких моих друзьях в горах идет речь.
- У нас есть способ заставить тебя помогать нам, - сказал шаман. - Плоть не боится, пока не ощутит прикосновение огня и железа.
Чарльз лежал на траве. Он не хотел слышать эти угрозы - они были ему неприятны, и больше всего ему хотелось, чтобы ужасный старый шаман ушел. Одного вида его ужасного лица было достаточно, чтобы понять, как далеко простирается его жестокость.
Увидев, что он не намерен говорить, все четверо ушли, но Большой Лось вскоре вернулся с едой и водой, к которым мальчик едва прикоснулся.
- Ешь и пей, - сказал Большой Лось, - силы тебе понадобятся.
Он говорил спокойно, без единой нотки симпатии в голосе, но Чарльз, подумав, что его совет может оказаться хорошим, заставил себя позавтракать.
- Теперь идем, - сказал Большой Лось и вышел из хижины; Чарльз последовал за ним. Шаман стоял снаружи, рядом с дверью, со злобным выражением лица. Все население деревни снова собралось, словно для участия в каком-то обряде. Чарльз похолодел от ужаса, поскольку главной фигурой этого обряда должен был стать он.
Поднялся страшный крик, когда он вышел из хижины, но тут же смолк, стоило только старому Ka-jЗ поднять высохшую правую руку. Большой Лось взял мальчика за правую руку, другой сильный воин - за левую, и когда шаман направился из долины к пустыне, они повели Чарльза за ним. Мальчик не сопротивлялся. Он понимал, что это бесполезно, но даже в этот момент старался не утратить самообладания. Вопрос, что с ним собираются делать, колол его, точно раскаленная игла.
Они остановились возле песков. Чарльз видел, как они простираются до самого горизонта, как над ними возникают "пыльные дьяволы", вздымаются к небу и исчезают. Позади него слышалось бормотание сотен дикарей, переступавших с ноги на ногу. Небо было огненно-голубым, он ощущал жар раскаленного песка.
Он обернулся. Воины, женщины и дети собрались большим полукругом; на их лицах были написаны нетерпение и восторг, но никак не сочувствие.
Ka-jЗ приблизился к мальчику и остановился перед ним. Чарльз был выше него ростом, и старик смотрел на него снизу вверх.
- В последний раз, - сказал шаман, - я делаю тебе предложение. Ты отведешь нас к своим друзьям в горах, и позволишь нам схватить их сонными?
- Нет, я этого не сделаю, - ответил Чарльз, собирая всю свою волю в кулак.
Шаман отступил назад и сделал приглашающий жест. Четверо мужчин, с каменными мотыгами и лопатами, начали рыть яму в песке. Горячий песок подавался, и Чарльз увидел, что яма, хоть и неширокая, была глубокой. Его охватил ужас. Они собирались зарыть его, оставив на поверхности только голову, и оставить так, под пылающим солнцем, на радость стервятникам, ожидающим добычи. Он поднял глаза и увидел двух из них, привлеченных отвратительным инстинктом, парящих в небе прямо над ним.
Затем снова взглянул в сторону ямы, которую рыли воины. Три фута, четыре... Скоро будет пять, и тогда они поставят его в нее. Он слышал об этой пытке, принятой среди апачей, и она казалась ему самым ужасным, что только могла изобрести человеческая жестокость. Он обернулся и снова посмотрел на полукруг апачей. Воины, женщины, дети, - никто не смотрел на него с сочувствием, он видел только интерес и восторг. Он подумал о том, как они, будучи людьми, способны на такое.
Он смотрел на копавших индейцев и видел, как с их красно-коричневых тел слетают капельки пота. Он сам, стоя неподвижно, ощущал жар солнца, который, казалось, сжигал ему мозг. Все скоро должно было кончиться, ему следовало смириться с неизбежным, но его не покидало ощущение, будто все, происходящее с ним, происходит не в реальности, что это воображение, и это благословенное ощущение поддерживало его в тот момент, когда это было особенно нужно, позволяя ему достойно держаться перед теми, кто с надеждой вглядывался в его лицо, стараясь заметить признаки страха. Но сердце его бешено колотилось, а перед глазами начали плясать мириады маленьких черных точек.
Он услышал позади себя крик, не громкий, но исходивший из множества глоток. Это был крик удивления, и он повернулся, чтобы посмотреть. Индейцы отвернулись от него и смотрели куда-то в сторону пустыни. Он тоже увидел то, на что они смотрели, но сначала принял это на одну из черных точек перед своими глазами. Но затем понял, что это не так. Она увеличивалась в размерах, приближаясь к апачам, пока не обрела очертания человека.
Вероятно, это один из воинов, возвращающийся к своему племени, - подумал Чарльз, но затем, когда крик удивления повторился, он понял, что ошибся. Это был не апач; это был белый человек!
Чарльз напряженно вглядывался. Его сердце бешено колотилось. Возможно, кто-то спешит ему на помощь, хотя проку от одного человека было мало. Но, по крайней мере, это вызвало отсрочку на несколько минут, а он был рад даже этому. Потому что эта яма, и потные тела апачей - были реальностью.
Фигура приближалась, и Чарльз быстро заморгал, чтобы проверить, не обманывается ли он. Человек показался ему знакомым. Это было невероятно. Он снова заморгал, чтобы избавиться от пелены в глазах, но человек не исчезал. Ему еще не связали руки и ноги, прежде чем опустить в яму, и он протер пальцами глаза, - но казавшаяся знакомой фигура продолжала приближаться.
Это был, несомненно, белый человек, и вскоре стал отчетливо виден огромный шлем, затем - круглое красное лицо, глаза за огромными стеклами очков, одежда цвета хаки и коробка под мышкой.
Это был профессор Эразм Дарвин Лонгворт. Было невозможно поверить в то, что это он, и изумленный мальчик собирался крикнуть ему, что тот идет прямо к жестоким, беспощадным апачам, но поведение профессора было настолько странным, что он не смог произнести ни слова, и просто смотрел.
Возможно, виной всему было пылающее солнце Аризоны, возможно, он был слишком погружен в собственные мысли, но Чарльз никогда не видел, чтобы профессор вел себя столь безрассудным и странным образом. Он шел, словно пританцовывая, покачиваясь из стороны в сторону, держа свободную руку над головой жестом испанской танцовщицы. Время от времени он что-то напевал дурным голосом. Чарльзу показалось, что эти песни - песни плантаций.
Апачи молчали. Шаман, старый Ka-jЗ, стоял немного впереди остальных, чуть наклонившись. Но желтоватые глаза, немало повидавшие за почти столетнюю жизнь, подозрительно вглядывались в незнакомца. Чарльз не мог сказать, почему он не окликнул профессора и не предупредил его; возможно, он был слишком удивлен, а также в виду того факта, что профессор, похоже, не узнавал его.