Четверо, живущие на скале, ни о чем не подозревали. После смерти старого Ka-jЗ они считали себя в безопасности и редко вспоминали об апачах, а сейчас были заняты подготовкой к погрузке золота и возвращению. Между тем, апачи достигли каньона, - этому немало способствовало то, что Се-ма-че не показывал признаков гнева, - и осторожно приближались к тропе, ведущей к выступу.
Весна вступала в свои права. В нижней части горных склонов появилась свежая зелень, небо приобрело живой, голубой цвет. Легкий ветерок играл ветвями деревьев и цветами. Теперь они снова обедали на свежем воздухе. Затем Герберт решил немного побродить по выступу.
Он думал о своем. Он не мог сказать, почему ему так грустно; но он впервые за много дней вспомнил о погибшем мистере Карлетоне; о том, что он виноват, забыв о нем, - и от этого еще больше огорчался. От этой трагедии его мысли перешли к чему-то неопределенному, неосознанному, внушавшему ему тревогу; ему казалось, он чувствует приближение неведомой опасности; он не мог этого объяснить, но оно постоянно росло, когда он смотрел на каньон, горы и высокие белые вершины на севере. Он был "дома", под его защитой, с зеленью на склонах и золотом солнечных лучей в вышине, но этот воздух, пропитанный свежестью и чистотой, содержал нечто, заставлявшее его внутренне содрогаться, когда он втягивал его полной грудью.
Ничего не говоря другим, забыв на мгновение об их присутствии, он подошел к краю выступа и остановился, глядя в синюю бездну. Ощущение опасности стало сильнее, как будто он приблизился к ее источнику. Почему - он и сам не мог объяснить. Легкий ветерок играл ветвями и цветами. Никакого настораживающего движения или звука, и все же, он словно слышал какое-то постоянно повторяемое предупреждение.
По склону покатился камень, он опустил глаза, ставшие более острыми, чем прежде. Трава на тропе шевелилась сильнее, чем это могло быть от ветра, и он пристально взглянул на нее. Через некоторое время он рассмотрел за кустом пару черных глаз, глядевших на выступ, а потом - грубые черные волосы и низкий коричневый лоб. Он понял, что происходит, и знал, как ему надлежит поступить.
Он отступил от края, крикнул другим, что на них напали, и вернулся на прежнее место. В тот момент, когда над выступом появились черные волосы и коричневое лицо, Герберт выстрелил в него из револьвера, с которым в последнее время не расставался, скорее по привычке, чем из страха перед опасностью. Раздался крик и звук падения тела, замерший где-то далеко внизу. После этого в большом каньоне наступила тишина.
К Герберту подбежали остальные.
- Апачи! - крикнул он.
- Ну, что ж, я совсем не удивлен, - сказал профессор.
Чарльз и Джед побежали за винтовками, и через некоторое время все были вооружены. Они научились понимать друг друга без слов, и обменивались только короткими фразами.
- Они на склоне, - сказал Герберт.
- Им с нами не справиться, - сказал Чарльз.
- Это очень удобное для защиты место, - сказал профессор.
- Это очень любопытно и интересно, - сказал Джед, - но, думаю, мы справимся.
Они не испытывали страха. Они чувствовали себя первобытными людьми, защищавшими свой дом. Но они были лучше вооружены, и ждали схватки с радостным волнением. Нападавшие не спешили.
Мужество и терпение столкнулись с мужеством и хитростью. Их, почти забывших о возможной смертельной опасности, ожидало суровое испытание. Час проходил за часом, солнце поднялось в зенит, заливая площадку потоком золотых лучей, затем покатилось к закату; по скалам поползли длинные черные тени; но двое мужчин и два мальчика, остававшихся на выступе, наблюдали за тропой, вслушиваясь в каждый звук, всматриваясь в каждое движение. Они были намерены оставаться на страже до конца, каким бы он ни был. Апачи не ушли, - они чувствовали это, - и знали, что рано или поздно, но те попытаются пробраться на террасу. Наступила ночь, на небо взошла луна.
Пока четверо ожидали на террасе, всматриваясь и вслушиваясь, апачи, расположившись далеко в каньоне, делали то же самое. Они принадлежали к далеким, примитивным временам, и принадлежали им всецело; они не возвращались туда, они постоянно жили в этом прошлом, сейчас вступившим в схватку с настоящим.
Они искали в своем сознании противников, которых видели в пришельцах, с которыми сражались и прежде, и жаждали мести. Все их естественные инстинкты были обострены. Се-ма-че не дал им предупреждающего знака, следовательно, был на их стороне. Кроваво-красное солнце, скрывшееся за горами, добавило огня их желанию; призрачная темнота, распространявшаяся по каньону, не внушала им ни ужаса, ни страха; это был просто приход ночи, которая могла им помочь, и они радовались этому приходу.
Сумерки сменились тьмой, ночь накрыла горы, и темнота раззадорила осаждавших. Один из них, более уродливый и злой, чем остальные, время от времени подбадривал их. Это был их вождь, Серый Волк, и он призывал их быть упорными в своей мести.
Тьма сгущалась, слабый ветер в каньоне стих, бледный лунный серп то и дело скрывали облака; ночь, тяжелая, задумчивая, окутала великие горы. Природа замерла, словно в ожидании черного, кровавого события; воздух в каньоне стал тяжелым, мрачное небо, на котором не было видно ни единой звездочки, припало к земле. Серый Волк и его апачи, жаждавшие крови, начали медленный подъем. Они не спешили; если и существовало какое-нибудь качество, каким в превосходной степени обладали апачи, то это, вне всякого сомнения, было терпение; они были готовы ждать вечность, чтобы только их планы мести воплотились в жизнь. Никто и никогда из людей не был похож на змей больше, чем апачи, поднимавшиеся на скалу. Если бы люди могли хорошо видеть в темноте, то они заметили бы только извилистые коричневые силуэты, сливавшиеся со склонами.
Серый Волк, как обычно, шел во главе; он не сомневался, что их поход будет удачным; что белые будут захвачены врасплох, и с ними будет покончено без труда. Все предзнаменования сулили удачу; сквозь облака не проникал ни единый луч, из каньона не доносилось ни малейшего звука; его сердце замирало от радости близкого триумфа. Но он ни на миг не утратил осторожности. Время от времени он издавал шипение, подобно змее, и вся группа останавливалась; они замирали на склоне, абсолютно неподвижно и едва дыша.