Пелхэм не смог заставить себя спросить, в чем ее обвиняют.
Он пришел домой темной сырой ночью, велел Бесс, служанке жены, отправиться к своей госпоже с одеждой и прочими необходимыми вещами. Затем обнял Себастьяна, который хотел знать, когда придет домой мама. Он помог своему маленькому сыну расставить вокруг кроватки оловянных солдатиков.
— А я скоро стану солдатом? — спросил Себастьян.
— Скоро, — заверил его Пелхэм, крепко прижимая к себе, — ты станешь таким же славным солдатом, как самый великий из рыцарей короля.
Пелхэма позвали вниз, в холл, потому что к нему пришел посетитель, его ростовщик Дюпре. Пелхэма удивило и расстроило, что этот человек незваным вторгается в его дом; но Дюпре поднял руку, чтобы остановить его возражения, и сказал, что пришел потому что, к сожалению, просрочена выплата крупной суммы денег. Пелхэм провел Дюпре в свой кабинет и запер дверь.
— Прошу объяснить, — сказал Пелхэм.
И Дюпре сказал, что ему придется лишить Пелхэма права выкупа заложенного имущества, если две сотни фунтов не будут уплачены в ближайшие три дня.
— Три дня? Но мы же договорились. Я сказал вам, что получил новую должность в доках, с регулярным жалованьем; мы решили, что я буду выплачивать свой долг постепенно.
— Разве? Я думаю, сэр, что этот долг уже просрочен.
Пелхэм сказал:
— Но у меня нет денег.
— Три дня, — тихо сказал Дюпре. — К сожалению, такова деловая необходимость.
С тринадцатого века в лондонском Тауэре содержали зверинец для развлечения монарха и его друзей. Король Яков особенно увлекался львами, помещение для которых было расположено к западу от средней башни. У них был двор, вымощенный камнем, и их выпускали из клеток, чтобы подвигаться, через деревянные двери, которые сторожа поднимали при помощи веревок и блоков.
Летом этого года окотилась львица, и король находил бесконечный источник любования, глядя, как растут ее детеныши. Король побывал там в этот вечер, двадцать третьего декабря, в сопровождении знатных лордов и придворных; он обсуждал с Уильямом Уадом, комендантом Тауэра, благополучно ли пройдет для львят эта холодная зима.
Граф Нортхэмптон находился в свите короля; он наблюдал вместе с остальными, как львица обихаживает малышей, в то время как лев-отец беспокойно бродит, обращая на зрителей свои янтарные глаза. Запах нечистот и звериных шкур, мокрых от дождя, был невыносим. Нортхэмптон, одетый из-за холодной и ветреной погоды в отороченное мехом верхнее платье из черного бомбазина, поднес к носу футлярчик с ароматическими шариками и с облегчением пошел следом за королем, когда тот наконец объявил, что все отправляются на королевскую барку, ждущую у ступеней Тауэра, чтобы отвезти его и свиту обратно в Уайтхолл.
Слуги высоко подняли факелы, чтобы осветить им дорогу, но Нортхэмптон не увидел фигуры, вышедшей из темноты, пока она не оказалась совсем рядом с ним.
— Милорд…
Настойчивый знакомый голос. Нортхэмптон обернулся, нахмурившись.
— Варринер. Я ждал от тебя сообщений.
Вид у Варринера был усталый и потрепанный. Неуместный здесь вид. Нортхэмптон жестом велел ему отойти в тень, отбрасываемую стеной Тауэра, и только тогда подошел к нему.
— Ну? Последнее, что я слышал, это что тебя пинком вышвырнули из Сент-Джеймского дворца. Кажется, ты не очень-то преуспеваешь, Варринер.
— Милорд, я по-прежнему получаю очень важные сведения от жены Ловетта. Происходят вещи, в которых замешаны Ловетт и его партнеры. Я встречаюсь с Сарой Ловетт завтра вечером.
Нортхэмптон сузил глаза.
— Возможно, тебе следует знать, что дни жены Ловетта сочтены.
Он заметил, что подбородок у Варринера напрягся.
— Что вы имеете ввиду?
— Она умирает. Разве ты не знаешь? Она смертельно больна.
«Кашель. Бледность», — подумал Нед.
— О, она выглядела хорошо, — продолжал Нортхэмптон, — в те дни, когда у нее наступало улучшение. Никто не мог предположить. Но врачи сказали, что жить ей осталось недолго. Так что время, когда она будет тебе полезна, ограничено. Как, возможно, и твое.
— Милорд, я думаю, вы решите, что стоит подождать. Понимаете, мне кажется, что я вот-вот раскрою некий план, в котором замешан сам принц.
Нортхэмптон заинтересовался и проговорил:
— Снова даешь воображению далеко завести себя, Варринер?
— Думаю, милорд, что нет. У меня есть две просьбы.
— И в чем же они состоят?