Руки у Пелхэма дрожали.
— Я поступал неправильно. Но это новое дело — оно угрожает безопасности короля.
— Конечно, — спокойно продолжал Ловетт. — Безопасность короля — наша главная и постоянная забота. Равно как ваша главная забота — безопасность вашего маленького сына. Я дал вам приказания. Вы предоставите людям, о которых я говорил, доступ ко всему, о чем они попросят, и ничего не скажете. Никому.
Он вышел. Пелхэм сел. Его била дрожь.
Он вспомнил ненавистного Неда Варринера, который предостерегал его, что Ловетт замешан в махинациях, имеющих место в доках. В махинациях? А может быть, в чем-то посерьезнее?
Что произойдет во время спуска? И замешан ли в это каким-то образом он, Пелхэм, считающий себя самым верным, самым честным подданным короля?
Он еще немного посидел, обхватив голову руками. Потом собрался с духом, вышел и нанял лодку до Лондонского моста. Прилив не позволил ему подняться выше. Он неловко сошел на берег, ветер подхватил плащ, а хромая нога заныла на ледяном ветру. И тут он остановился, потому что увидел на берегу человека, которого знал; человек этот сидел на перевернутом ящике и бросал в воду камешки. Это был Хэмфриз, в широкополой шляпе, низко надвинутой на глаза, чтобы защитить их от бликов солнечного света, пляшущих в волнах.
Хэмфриз повернулся к нему и улыбнулся своей странной улыбкой. Воротник у него был отвернут и полностью обнажал ужасный шрам, оставшийся после пыток в Нидерландах. На мгновение Пелхэму показалось, что Хэмфриз сидит и ждет его. Сердце у него громко забилось.
— Я искал одного человека, — сказал ему Хэмфриз осторожно. — Но я опоздал. Птичка улетела, возможно, преследуя другую добычу.
Садовник встал и отряхнул полы своего плаща.
— А теперь мне нужно пойти проверить виноградные лозы в теплице одного богатого человека. Лозы не желают разрастаться. Ни я, ни кто-либо другой ничего не могут сделать. Я им говорил, я предупреждал, когда их сажали прошлой весной, что звезды не благоприятствуют.
Он отвернулся, глядя на восток, на далекую массу крупных морских судов. Потом снова посмотрел на Пелхэма.
— Ваш корабль. Он вернулся домой?
— Нет, — сказал Пелхэм. — Он пропал навсегда.
— А, — с сожалением сказал садовник. — Очень жаль. Но звезды должны благоприятствовать, чтобы такое предприятие имело успех. А спуск корабля, любого нового корабля, связан с большой опасностью.
Он встал и собрался уходить, его плечи были неестественно ссутулены для человека далеко не преклонного возраста. Вдруг Пелхэм окликнул его:
— Стойте. Что вы хотите сказать?
— Наверное, я хочу сказать, — сказал Хэмфриз, — что я тоже совершал ошибки. Теперь я собираюсь сделать, что могу, чтобы исправить их.
Пелхэм видел, как он поманил неуклюжего увальня, слонявшегося поблизости и глазеющего на корабли. Юноша быстро подошел к нему, на лице его было выражение наивного прилежания. Хэмфриз сказал Пелхэму:
— Присматривайте за вашим сыном.
И они оба ушли — странный согбенный садовник и его юный помощник, возвышающийся над ним.
Пелхэм стоял в смятении. Потом продолжил свой путь домой, где и узнал, что ни его жены, ни Себастьяна нет дома. Слуги сказали, что госпожа отвела сына к своему родственнику графу Шрусбери праздновать Рождество.
Пелхэм через силу улыбнулся.
— Конечно. Она же мне говорила. Я и забыл.
Но в эту минуту он решил, что Кейт больше не жена ему. А самому ему, очень может быть, больше вообще не стоит жить.
Кейт торопливо шла по холодным улицам Лондона в северном направлении. Лавки и дворы торговцев были заперты, а покрытые снегом улицы пусты, если не считать закутанных по случаю холодной погоды людей, возвращающихся из церкви или идущих в гости к соседям.
Она свернула в Аллею Роз, где нищие собрались вокруг костра. В прошлый раз, когда она была здесь, они окружили ее, клянча милостыню, по теперь остались стоять на месте, молча глядя на нее. Для них было все равно: что Рождество, что любой другой день.
Кейт посмотрела в конец улицы на дом Мэтью Варринера и увидела, что дом этот разрушен, ставни болтаются, двери — там, где они не обуглились от огня, — выбиты и сорваны с петель.